Развод. Не называй меня любимой (СИ) - Ли Карина - Страница 31

Связь оборвалась.

В кабинете стало так тихо, что я услышала собственное сердце.

Я медленно опустила телефон.

И посмотрела на мужа.

— Руслан.

Он закрыл глаза.

— Что с Алисой?

Он молчал.

И эта пауза была уже не просто ответом.

Она была пропастью.

— Что с Алисой?

Руслан молчал.

И в этом молчании я услышала всё, что не хотела слышать.

Не слова. Не факты. Не объяснения. Страх. Его страх.

А Руслан боялся редко. Точнее, показывал редко. Он мог злиться, давить, молчать, решать, ломать чужие планы, поднимать людей среди ночи и заставлять юристов вспоминать, что у них всё-таки есть профессия. Но бояться так, чтобы это было видно на лице, — почти никогда.

Сейчас было видно.

И от этого у меня внутри всё стало ледяным.

— Руслан, — повторила я. — Что с нашей дочерью?

Лера рядом не дышала. Тимур стоял у двери кабинета, будто его прибили к полу. Даже дом, казалось, замер: ни звука с кухни, ни шороха отопления, ни обычного тихого гула, который бывает в больших домах.

Только мы.

Я, Руслан и вопрос, после которого уже нельзя было вернуться назад.

— С Алисой ничего не случилось, — сказал он наконец.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Только чтобы не упасть.

— Не делай из меня дуру.

Голос сорвался.

Не громко.

Но сорвался.

Я сделала шаг к нему.

— Она сказала “документы на Алису”. Какие документы?

Руслан провёл рукой по лицу.

И вдруг я увидела: он не просто не хочет говорить.

Он не знает, с какого места начать, чтобы я не возненавидела его окончательно.

Плохой знак.

Когда человек выбирает не правду, а способ её упаковки, там почти всегда есть что прятать.

— Я оформлял часть активов на Алису, — сказал он.

Лера выдохнула:

— Господи…

Я медленно повернулась к ней.

— Ты знала?

— Нет.

Ответила сразу.

Слишком испуганно, чтобы врать.

Я снова посмотрела на Руслана.

— Каких активов?

— Не основных. Не операционных. Часть недвижимости, доля в вспомогательной компании, счета. Это должно было стать защитным контуром.

Я рассмеялась.

Негромко.

Но так, что сама себя испугалась.

— Защитный контур. Как красиво. У тебя теперь даже дочь — контур?

— Катя.

— Нет. Я спрашиваю: Алиса знала?

Он молчал.

Вот и всё.

Иногда молчание экономит время лучше признания.

— Она знала? — повторила я уже тише.

— Не полностью.

Меня ударило так, что я села на край стола.

Не потому что ноги не держали.

Потому что ещё секунда — и я могла сделать что-то физическое. Например, ударить его папкой. Или швырнуть в него тем самым соглашением о разделе, где для меня уже предусмотрели строку подписи.

Не полностью.

Вот так теперь называлась ложь в нашем доме.

Семейный словарь трусости.

— Как это — не полностью? — спросила я.

Руслан смотрел на меня.

И в его глазах было столько усталости и боли, что мне захотелось отвернуться.

Потому что я всё ещё его любила.

Да, даже сейчас.

И эта любовь мешала ненавидеть чисто. Приходилось ненавидеть сквозь память, а это очень неудобно.

— Алиса подписала доверенность, — сказал он.

Тишина стала ещё плотнее.

— Какую доверенность?

— На представление её интересов. Банковские, имущественные, регистрационные действия.

Я медленно встала.

— Когда?

— Два месяца назад.

— Она думала, для чего?

Он закрыл глаза.

— Для оформления документов по квартире и счетам. Я сказал, что нужно привести в порядок её имущественные вопросы, пока она в Милане.

Я кивнула.

Не ему.

Себе.

Просто чтобы не закричать.

— То есть ты попросил дочь подписать доверенность, она подписала, потому что доверяла отцу, а потом ты начал использовать её имя в схемах защиты активов?

— Я не успел ничего завершить.

— О, тогда всё прекрасно. Мы ведь оцениваем не то, что ты сделал, а то, что не успел.

Он дёрнулся.

— Я собирался поставить тебя в известность.

— После?

Он сжал челюсть.

— Да.

Я закрыла лицо ладонями.

Не плакала.

Нет.

Слёз пока не было.

Было что-то хуже.

Усталость от того, что каждая новая правда оказывалась не последней. Как будто я шла по коридору, открывала дверь за дверью, и за каждой было ещё темнее.

— Ты понимаешь, что сделал? — спросила я, опуская руки.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Если бы понимал, ты бы не стоял сейчас так спокойно.

— Я не спокоен.

— А мне всё равно, что у тебя внутри! — сорвалась я.

Руслан замер.

Я тоже.

Потому что за двадцать три года я редко кричала на него именно так. Не с сарказмом. Не колко. Не в споре, где каждый из нас умел держать удар. А по-настоящему. Из места, где уже нет острых фраз, только боль.

— Мне всё равно, что ты хотел, — сказала я тише, но уже не могла остановиться. — Защитить, спасти, переиграть, обойти Марченко, закрыть фонд, сохранить компанию. Мне всё равно. Ты втянул нашу дочь. Нашу дочь, Руслан. Девочку, которую ты носил на руках, когда она боялась темноты. Которой обещал, что у неё всегда будет дом, где её не тронут.

— Я именно это и пытался…

— Нет! — Я ударила ладонью по столу. — Не смей. Не смей называть это защитой. Защита — это когда ты встаёшь перед ребёнком. А не когда ставишь ребёнка между собой и ударом.

Он побледнел.

Хорошо.

Пусть.

Пусть ему тоже будет больно от формулировок.

Мне вчера хватило.

Лера тихо сказала:

— Катя…

Я резко повернулась.

— Не надо.

Она закрыла рот.

Правильно.

Сейчас не надо было меня успокаивать. Женщину, которая только что узнала, что её дочь стала частью взрослых юридических игр, нельзя успокоить. Можно только не мешать ей не разрушиться.

Тимур сделал шаг вперёд.

— Екатерина Андреевна…

Я посмотрела на него.

— Ты знал?

Он опустил глаза.

Вот и ответ.

— Ты знал, — повторила я.

— Я возил документы.

— Какие?

— К нотариусу. В офис. Курьеру.

— Ты знал, что там Алиса?

— Я не знал содержания. Только видел папки.

— И молчал.

Он поднял взгляд.

— Да.

Честно.

Наконец-то кто-то просто сказал “да” без упаковки.

Я рассмеялась.

— Потрясающе. У нас в семье новая мода — молчание как форма заботы.

Руслан резко сказал:

— Не трогай Тимура. Он выполнял распоряжения.

— Твои?

— Да.

— Тогда поздравляю, распоряжения у тебя получаются лучше, чем разговоры с женой.

Он не ответил.

Я подошла к сейфу, достала синюю папку, нашла бумагу с доверенностью Алисы. Руки уже не дрожали. Видимо, организм понял: если дрожать на каждую мерзость, ресурсов не хватит.

Папка была тонкая.

Слишком тонкая для того, чтобы ломать доверие дочери к отцу.

Я открыла её.

Доверенность.

Копии паспорта.

Перевод, заверенный нотариально.

Апостиль.

Алиса всё сделала правильно. Аккуратно. Ответственно. Потому что ей сказал папа.

Папа, который всегда решал сложное.

Папа, которому можно отправить скан паспорта, подписать документы, сказать “пап, я не понимаю, но ты же разберёшься”.

Конечно, разберётся.

Разобрался так, что теперь чужая женщина звонит мне и шипит в трубку про ложь.

— Что именно ты хотел оформить на неё? — спросила я.

Руслан подошёл к столу, но не близко.

Уже научился.

— Долю в “Бертранс-Активе”. Это компания, на которой зависали складские помещения и часть земли, не связанная напрямую с текущим проектом. Если бы Марченко начал оспаривать сделки или провоцировать личный конфликт, эти активы уходили бы из зоны риска.

— На Алису.

— Да.

— Без её понимания.

— Я собирался объяснить ей после оформления.