Развод. Не называй меня любимой (СИ) - Ли Карина - Страница 41

Руслан поперхнулся водой.

Я закрыла глаза.

— Алиса.

— Что? У нас теперь семья, где возможно всё. Надо пользоваться.

Вот он, мой ребёнок.

Больная, злая, но с языком, который ещё спасает от падения.

— Я серьёзно, — продолжила она. — Что дальше? Вы разводитесь?

Руслан посмотрел на меня.

Я — на него.

Раньше я бы ответила быстро. Или он. Мы вообще хорошо умели создавать видимость определённости для дочери.

Сейчас никто не знал.

— Я пока живу отдельно, — сказала я.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ.

Алиса кивнула.

— Пап?

Руслан отложил ложку.

— Я не хочу разводиться. Но это не только моё решение.

Надо же.

Правильный ответ.

Почти учебник.

Если бы мне не было так больно, я бы поаплодировала.

Алиса посмотрела на него внимательно.

— А если мама захочет?

Он побледнел.

Но ответил:

— Тогда я буду пытаться понять, можно ли что-то исправить. Но не буду заставлять её оставаться.

Тишина.

Алиса моргнула.

Даже она не ожидала.

Я тоже.

Руслан сидел напротив меня.

Уставший.

Постаревший за эти дни лет на пять.

И говорил то, что ещё неделю назад ему, наверное, показалось бы слабостью.

Не буду заставлять.

Вот это, Руслан.

Вот это.

Поздно, больно, но вот это.

— Хорошо, — сказала Алиса тихо.

Потом встала.

— Я пойду наверх. Мне надо ответить по учёбе.

— Ты не доела, — автоматически сказал Руслан.

Она повернулась.

— Я потом доем.

Она ушла.

Мы остались вдвоём за столом.

И тишина сразу стала другой.

Не семейной.

Мужской и женской.

Опасной.

Руслан смотрел на свои руки.

— Спасибо, что приехала.

— Алиса попросила.

— Знаю.

— Не делай вид, что это ради тебя.

— Не делаю.

Я выдохнула.

— Прости. Это было лишнее.

Он поднял глаза.

— Нет. Это было больно. Но не лишнее.

Господи.

Ещё один правильный ответ.

Кто ты и что ты сделал с моим мужем?

Я устало откинулась на спинку стула.

— Ты изменился за два дня?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто стал чаще закрывать рот до того, как испорчу всё окончательно.

Я неожиданно рассмеялась.

Тихо.

Неровно.

Но рассмеялась.

Он смотрел на меня так, будто этот смех был первой хорошей новостью за неделю.

И мне стало страшно.

Потому что за этим столом, среди супа, недоеденного хлеба и тишины, я вдруг снова увидела не только виноватого мужчину.

Я увидела Руслана.

Моего.

Потрёпанного, упрямого, поздно взрослеющего, но всё ещё того самого.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Будто я уже вернулась.

Он сразу опустил взгляд.

— Прости.

Я закрыла глаза.

— И не извиняйся за каждый взгляд. Это тоже раздражает.

— Тогда что мне делать?

Вопрос был тихий.

Почти беспомощный.

Я смотрела на него и понимала: вот здесь начинается самое сложное. Не скандал. Не кольцо. Не документы.

А момент, когда человек, которого ты любишь, спрашивает, что ему делать, а ты больше не хочешь быть инструкцией к его человечности.

— Сам думай, — сказала я. — Только теперь не за меня. А про себя.

Он кивнул.

— Хорошо.

Я встала.

— Я поеду.

Он тоже поднялся.

— Я провожу?

— До двери. Не дальше.

— Хорошо.

В холле он помог мне надеть пальто.

Руки его на секунду коснулись моих плеч.

И мы оба замерли.

Не потому что страсть.

Не потому что романтика.

Потому что тело помнит быстрее головы.

Двадцать три года нельзя отменить решением.

Я отступила первой.

— Руслан.

— Знаю.

Он убрал руки.

Мы дошли до двери.

На улице уже ждал Тимур. Машина стояла у крыльца.

— Я поговорил с Власовым, — сказал Руслан.

— Знаю.

— Климов уволен. Савина отстранят от проекта. Марченко пока делает вид, что ничего не происходит, но недолго.

— Хорошо.

— Я передал Власову все доступы. Все документы. Не через своих юристов. Напрямую. Ты сможешь смотреть всё.

Я подняла глаза.

Он стоял в дверях собственного дома и говорил это так, будто отдавал мне не документы.

Контроль.

— Зачем? — спросила я.

— Потому что ты должна видеть. Даже если это против меня.

Сердце дрогнуло.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что хороший поступок всё ещё способен пробить злость.

— Это правильно, — сказала я.

— Я знаю.

— Не жди награды.

— Не жду.

— Врёшь.

Он чуть улыбнулся.

— Учусь не ждать.

Я покачала головой.

— Ты невыносим.

— Да.

— И опять соглашаешься.

— Тебя это бесит?

— Очень.

— Запомню.

На секунду между нами снова мелькнуло старое.

Наше.

Сарказм вместо объятий.

Уколы вместо признаний.

Живое.

Я почти испугалась.

— Спокойной ночи, Руслан.

— Спокойной ночи, Катя.

Я вышла под дождь.

Села в машину.

Он остался на крыльце.

Не пошёл за мной.

Не попросил остаться.

Не сказал “я люблю тебя”.

Просто стоял и смотрел, пока машина не тронулась.

А я в салоне автомобиля вдруг поняла, что впервые за эти дни мне не хотелось плакать.

Мне было больно.

Да.

Но где-то глубоко, под этой болью, появилось что-то ещё.

Не надежда.

Нет.

До надежды далеко.

Скорее маленькое, осторожное “может быть”.

И я тут же разозлилась на себя.

Потому что “может быть” — опасная штука.

С неё иногда начинается шанс.

А я ещё не решила, готова ли Руслан его заслужить.

Прошло три недели.

Странный срок.

Слишком мало, чтобы забыть.

Слишком много, чтобы продолжать жить на одном адреналине.

В первые дни мне казалось, что я вообще не сплю. Просто выключаюсь на пару часов, потом снова открываю глаза в чужой квартире и несколько секунд не понимаю, почему рядом нет Руслана.

Потом вспоминала.

И каждый раз это было как наступить босой ногой на осколок, который ты сама же вчера не заметила.

Квартира постепенно перестала быть чужой. На кухне появилась моя чашка. В ванной — крем, шампунь и заколка, которую Алиса, конечно же, забыла и потом сказала: “Пусть лежит, буду к тебе приезжать за своими вещами, чтобы был повод”.

На подоконнике стоял цветок.

Не от Руслана.

Я сама купила. Небольшой, упрямый, с плотными зелёными листьями.

В магазине продавщица сказала:

— Он неприхотливый.

Я взяла сразу.

Мне сейчас нравились вещи, которые не требовали постоянного спасения.

Салон работал.

Невесты примеряли платья, матери спорили, администраторы носились с планшетами, Нина смотрела на меня чуть внимательнее обычного, но уже не так, будто боялась найти меня утром под столом.

Кресло из синей гостиной мы всё-таки вынесли.

Нина не спросила зачем. Просто заказала новое.

— Цвет? — спросила она.

— Любой, только не синий.

— Тогда сделаем кремовое.

— Скучно.

— Зато от него не хочется никого убить.

— Убедила.

Милана исчезла быстро.

Не красиво, не драматично. Без финальной сцены, где она в красном платье кричит под дождём. Жизнь вообще редко даёт таким людям достойный финал. Обычно они просто теряют поддержку, доступ и начинают писать злые сообщения, пока их не блокируют.

Власов передал записи и документы нужным людям. Руслан со своими юристами выдернул Климова, Савина и связку с Марченко почти без шума. Во всяком случае, без того шума, который мог бы задеть Алису.

Марченко пытался улыбаться ещё неделю.

Потом перестал.

Фонд резко “пересмотрел формат участия”, что на человеческом языке означало: все сделали вид, что уходят сами, пока их не вывели за воротник. Вероника подала на развод. Лера сказала, что Антон впервые в жизни выглядел не опасным, а старым.