Развод. Не называй меня любимой (СИ) - Ли Карина - Страница 7

Я молчала.

Потому что она попала. В страх. Стать лишней.

Не брошенной даже. Не обманутой. А именно лишней. Женщиной, которую все ещё уважают, но уже не видят. Сидишь рядом, улыбаешься, держишь бокал, а вокруг мужа появляется новая орбита, где ты не центр, а старая мебель.

— Если она попробует, — сказала я, — я ей помогу обозначить территорию. Мелом. Чтобы потом не потеряли место падения.

Лера довольно кивнула.

— Вот. Это уже моя Катя.

— Твоя Катя хочет кофе.

— А Лера хочет шампанского, но мы же цивилизованные женщины, поэтому начнём с кофе и закончим выводами.

Мы поехали в ресторан вместе.

По дороге Лера рассказывала о своём бывшем муже, который внезапно решил жениться на инструкторше по пилатесу.

— Понимаешь, Катя, — говорила она, глядя в окно, — я не против пилатеса. Я против того, что мужчина после пятидесяти начинает думать, будто новая женщина вернёт ему желания и умения двадцатилетнего.

— Может, у неё хороший комплекс упражнений.

— Для банковской карты — точно.

— Ты ревнуешь?

Лера повернулась ко мне.

— Нет. Меня бесит не она. Меня бесит, что я двадцать лет объясняла этому человеку, где у нас лежат документы, какие таблетки ему нельзя с алкоголем и почему его мать не должна жить с нами. А теперь он приходит к другой женщине уже готовым продуктом. С прививками, недвижимостью и пониманием, что носки сами в шкаф не прыгают.

— Готовым продуктом, — повторила я. — Звучит как мясной отдел.

— Мужчины после развода вообще часто выглядят как товар по акции. Снаружи скидка, внутри срок годности под вопросом.

Я рассмеялась.

Лера умела делать боль смешной.

Не лечить — нет. Просто надевала на неё каблуки и заставляла идти дальше.

Ресторан находился в старом особняке у набережной. Руслан выбрал его сам, хотя организацию, конечно, повесил на меня. Мужчины часто так делают: принимают крупное решение, а потом считают, что всё остальное случится само. Свечи сами расставятся, меню само согласуется, гости сами сядут по характерам, а жена просто “там что-нибудь посмотрит”.

Я посмотрела.

За месяц я посмотрела столько, что могла бы сама открыть ресторан и ненавидеть людей профессионально.

Администратор встретила нас у входа.

— Екатерина Андреевна, добрый день. Всё почти готово. Можем пройти в зал.

Почти.

Я не любила это слово.

“Почти” — это когда платье село, но молния не сходится.

Когда муж вернулся, но пахнет чужими духами.

Когда жизнь красивая, но где-то уже гниёт угол.

Зал был действительно хорош.

Высокие потолки, мягкий свет, круглые столы, живая зелень, панорамные окна на воду. Вечером здесь будет красиво. Дорого. Достойно. Так, как любит Руслан: без лишнего блеска, но чтобы все поняли — деньги есть, вкус тоже, а кто сомневается, может посмотреть на счёт.

Я прошла между столами, проверяя карточки.

Марченко.

Его жена Вероника.

Представители фонда.

Милана Рогова.

Карточка стояла не там, куда я просила пересадить.

Я остановилась.

Лера тоже.

— Интересно, — сказала она тихо.

Я взяла карточку двумя пальцами.

Милана снова сидела почти рядом с Русланом.

— Кто менял рассадку? — спросила я у администратора.

Та замялась.

— Утром приезжала девушка от Руслана Тимуровича. Сказала, что есть корректировки.

Внутри стало неприятно тихо.

Не больно ещё.

Просто тихо.

Как перед ударом.

— Девушка? — уточнила я.

— Да. Молодая, блондинка. Очень приятная. Представилась Миланой.

Лера медленно повернула ко мне голову.

Я улыбнулась.

Спокойно.

Очень спокойно.

— Понятно.

Администратор побледнела.

Умная женщина. Почувствовала, что слово “приятная” выбрано неудачно.

— Екатерина Андреевна, если нужно, мы сейчас всё переставим.

— Нужно.

Я поставила карточку Миланы на дальний стол.

Не к дяде Грише с камнями в почках, к сожалению. Но рядом с представителем подрядчика, который говорил медленно, долго и с таким количеством терминов, что даже цветы рядом с ним увядали из уважения.

— Вот сюда.

Лера тихо фыркнула.

— Жестоко.

— Зато образовательная среда.

Администратор быстро сделала пометку.

Я пошла дальше, но настроение уже изменилось.

Милана приезжала сама.

Без моего согласования.

Представилась человеком Руслана.

Поменяла рассадку так, чтобы оказаться ближе к нему.

Это можно было назвать рабочей наглостью.

Можно — дурным воспитанием.

А можно — проверкой границ.

Я не любила, когда мои границы проверяли чужие девочки.

Обычно они потом расстраивались.

Мы поднялись на террасу, где завтра должны были подавать шампанское перед основной частью вечера. Оттуда открывался вид на воду и городские огни. Красиво. Даже слишком. Такие места будто специально придуманы, чтобы люди говорили важные вещи, а потом жалели, что свидетелей было много.

— Позвони ему, — сказала Лера.

— Руслану?

— Нет, папе римскому. Конечно Руслану.

Я достала телефон.

И остановилась.

Не потому что боялась.

Потому что вдруг поняла: если позвоню сейчас, он снова скажет, что это по работе. Что Милана перегнула. Что он разберётся. Что я накручиваю. Что после вечера всё объяснит.

А мне надоело быть женщиной, которой объясняют после.

— Не буду, — сказала я.

Лера нахмурилась.

— Почему?

— Потому что завтра посмотрю сама.

— Катя.

— Что?

— Ты сейчас улыбаешься так, что мне немного страшно.

Я посмотрела на воду.

Ветер трепал волосы, холодил щеки. Где-то внизу сигналили машины, внутри ресторана двигали стулья, настраивали свет, готовили красивую декорацию для красивого вечера.

Мой муж хотел, чтобы всё прошло спокойно.

Милана хотела сидеть рядом с моим мужем.

Фонд хотел сделку.

Марченко хотел свою долю.

А я?

Я вдруг поняла, что тоже кое-чего хочу.

Не скандала.

Не унижения.

Не крови на паркете, хотя мысль была не без очарования.

Я хотела правды.

Не после вечера.

Не после сделки.

Не после того, как все умные мужчины вокруг решат, что мне можно знать.

Сейчас.

И если завтра кто-то собирался поставить меня в положение красивой, удобной, ничего не понимающей жены, то у этого человека был очень плохой план.

Потому что я давно не была девочкой в свадебном платье.

Я была женщиной, которая эти платья шила.

А значит, прекрасно знала: если шов пошёл криво, его лучше распороть сразу.

Пока ткань ещё можно спасти.

Павел Ершов появился ровно в тот момент, когда администратор ресторана пыталась взглядом похоронить себя где-нибудь между карточкой Миланы Роговой и моим спокойствием.

Спокойствие, кстати, было хорошее.

Качественное.

Такое у меня появлялось редко, но метко. Обычно перед тем, как кто-то начинал жалеть, что вообще встал утром с постели.

— Екатерина? — раздался за спиной мужской голос. — Мне сказали, у нас тут небольшая революция с рассадкой.

Я обернулась.

Павел стоял в дверях террасы, положив руки в карманы брюк. Высокий, подтянутый, с серебром на висках и тем выражением лица, которое бывает у мужчин, давно привыкших улыбаться гостям, поставщикам, налоговой и женщинам, которые говорят: “Мне только спросить”.

Мы были знакомы лет пятнадцать.

Не близко. Но достаточно, чтобы при встрече не делать вид, будто пытаемся вспомнить имя.

Когда-то Павел владел маленьким кафе, где я проводила первые закрытые показы своего салона. Тогда у него ещё не было сети ресторанов, у меня — двухэтажного пространства в центре, у Руслана — привычки покупать землю быстрее, чем я выбираю помаду.

Жизнь вообще любит сначала показывать людей в черновике.

А потом внезапно выясняется, что у кого-то получился ресторанный бизнес, у кого-то свадебный салон, а у кого-то — муж, вокруг которого начали кружить Миланы.