Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 28

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Марыська постучала копытцем по стволу растущей у тропинки одинокой березы, а потом велела Дуне посмотреть вверх.

Спутанные, отдающие в зеленцу волокна, свисали с березовых ветвей густыми занавесками и действительно походили на бороду сказочного лесовика!

— Возьми сколько требуется и пойдем обратно. — Марыська с беспокойством озиралась. — Лешаком смердит. Где-то недалеко бродит. Поторопись, хозяюшка.

Дуня вняла просьбе и быстро обмахнула несколько пушистых прядок, предварительно пошептав в бороду лишайника и попросив уснею помочь от хворей и болячек, а так же от злого колдовства. Когда убирала пряди в корзинку — снова поймала на себе внимательный и слегка тревожный Марыськин взгляд, но не придала ему значения — отвлеклась на затрещавший кустарник и припустила за понесшейся галопом козой.

— Уфф… оторвалися вроде… оххх… давно я так не бегала, хозяюшка! Даже с погосту не так шибко неслись. — Марыська никак не могла отдышаться, шелковые бока ходили ходуном.

Дуня погладила ее по пятнышку на лбу, а потом подумала и чмокнула туда же.

— Ох, хозяюшка! — Марыська подозрительно зашмыгала. — И за что нам, горемыкам, такое везенье с тобой?

— Вы у меня самые лучшие! — Дуня приобняла свою мохнатую секретаршу, и они медленно пошли в сторону деревни. Сначала Дуня поддерживала и подбадривала постанывающую козу. Но чем ближе подбирались к Замошью — тем сильнее её клонило в сон, и уже Марыська подталкивала Дуню вперёд, торопя и оглядываясь.

Уже дома, продирая глаза изо всех сил, Дуня занялась изготовлением мази — в остатки масла, припасенные хозяйственной Звездочкой, добавила порванную на волокна уснею, перемешала хорошо под ту же самую просьбу, что и в лесу. Немного оставила себе, а остальное сложила в баночку да попросила передать Фимке. А сама, наконец-то, отправилась спать.

Снился Дуне Антоха. Староста кружил вокруг нее соломенным женихом. Совсем не походя на себя настоящего. Но Дуня знала, что это он. И еще знала, что ей нельзя с ним никуда идти. А Антоха настаивал, звал куда-то. Потом к нему добавилась еще и бабка Куля. Уставившись на Дуню злобными глазками, засмеялась, заговорила про обращение.

— Ох, и дурочка ты! Помогла, значить, Фимке да Панасовне? Облегчила жизню? Ну-ну! Теперь не ропщи! Обратишься, как и прочие в чудовище! Станет твоим домом темная чаща!

— Мне не помогла! Не захотела! — изо рта Антоха выбралась жирная черная муха, потрясла негодующе лапками.

— И тебе поможет, пока совсем не обратится. — затряслась гаденьким смехом Куля. — Ох, дура-дурочка! Вот ты и влипла!

— А я хотела к ней на житье перебраться. — продолжила нахальная муха. — Скука с энтим Антохою смертная! Только над толстухой Аглайкой и могу поизгаляться да попугать!

Муха сорвалась с носа Антохи и подлетела к Дуниному лицу, зависла возле губ.

— Открой ротик! — потребовала она грубым басом. — Скажи «аааа».

Дуня замычала, замахнулась рукой, и Куля охнула негромко:

— Ноготь! Ноготь изменился!

Ноготь? Какой еще ноготь? О чем это она?

Дуня дернулась и распахнула глаза.

В комнатке было темно, но за занавеской тихо шептались помощники — вздыхала Марыська, охала Звёздочка, сопели огорченно домовой с чердачным, тоненько похрапывала мышуха.

— Неужели началось обращение? Как я надеялась, что хозяюшку это не затронет! Всё ж таки род её из наших мест тянется! Ох, нехорошо-то как! Жалко хозяюшку! Жалкооо!

— Еще как жалко! Добрая она. Сердцем мягкая! Негоже. чтоб за других пострадала!

— Верно, Поликарпыч! — Марыська решительно взмекнула. — Пока не накрыло совсем — остановим, удержим хозяюшку от непоправимого. А коготь можно и состричь. И никто не заметит вороний коготь на мизинце.

— Но как ей об том сказать? Как объяснить? — Дуня едва расслышала взволнованный вопрос кикиморы.

— Так прямо и скажем. Чего теперя скрывать. Так, мол, и так, хозяюшка. Замошье наше под ведьмовским наветом, под черным колдовством. Каждое благое дело здесь во зло оборачивается. И творца его обращает в… в… зверяяя…

— В птицу хозяюшку нашу обращает. В ворону, — Поликарп Иваныч громко высморкался во что-то и заперхал.

— Какая теперь разница — в кого, — громко шмыгнула носом коза. — Наша с вами задача не дать этому произойти!

Словно в полусне Дуня провела рукой по лицу — и щёку неприятно царапнуло. На мизинце и правда загибался почерневший, смахивающий на птичий коготь!

Некоторое время Дуня молча рассматривала его, а в голове голосом бабки Кули из сна крутилось довольное: «Ноготь! Ноготь изменился!»

Между тем за занавеской затихли. Спустя минуту кикимора шепнула тихохонько:

— Вроде ушла Кулька?

— А посмотри.

— А самой не сподручно? Все норовишь кого-то послать! — заворчал недовольно Поликарп Иваныч и известил с заминкой, что бабка больше «не толкётся под дверью».

— То и хорошо! — кошкой промурлыкала Марыська. — Пусть думает, что мы растерялися и теперя в полном смятении!

— Не нравится мне это! Хорошая ведь девка! Добрая! Нельзя так с ней!

— Будто мне ндравится. А сказать мы должны, что принято. Это закон!

— Должны… принято… Я вольный домовой и на такое не подписывался! Вот вы со звездочкой ей и говорите!

Снова тишина. И едва слышное бормотание Хаврония:

— Как думаете — спит хозяйка или не спит?

— Дак не спит, давно не спит. Небось уж все сама услыхала. — Поликарп Иваныч икнул. — Ты пошто меня по голове-то?

— Чтобы лишнего не сболтнул, дурная башка! — возмущенно шикнула коза и на выдохе, жалостно проблеяла. — Ох, хозяюшка! Разбудили мы тебя своими причитаниями. Да уж и время вставать-то. Рассветает.

Дуня молча смотрела на занавеску, ожидая что сейчас из-за неё просунется мордочка Марыськи, взмекнет приветственно и скажет — что все услышанное — часть ее дурного сновидения.

Но минуты шли, и никто не попытался заглянуть к ней. Только слышались из комнаты сопение и вздохи.

Значит, то был не сон. И тот разговор ей тоже не приснился.

Настроение резко спланировало до нуля. Даже изменившийся ноготь не вызвал у Дуни таких бурных эмоций.

Могли ли помощники, к которым она уже успела привязаться, только изображать преданность и доброту, а на самом деле преследовать совсем иные цели? Неужели они так виртуозно притворялись? Но для чего7 Чтобы — что?

В голове царила совершеннейшая неразбериха.

Наверное, следовало сразу потребовать от Марыськи и остальных объяснений. Но Дуня предпочла иное — наскоро набросив одежду, прошла мимо умолкших при ее появлении существ на улицу. Прислонилась к столбику крылечка, подышала глубоко, прогоняя дурноту и остатки сна.

Под ногой ощутилось что-то твердое — скрученный в жгут пучок старой соломы. Дуня подмахнула его со ступенек под дом и сразу позабыла.

Она смотрела на тихо падающий снег и думала — как странно складывается ее судьба.

Могла ли она представить еще недавно, к чему приведет желание узнать правду о мертвячке! Да и о том, что человек может вот так просто начать превращаться в другое существо — если бы ей сказали — не поверила бы! А теперь вот обращается сама…

Как долго это будет длиться? Успеет ли она до того помочь Миньке и разобраться с остальными?

— О чем ты думаешь? Какие еще остальные! — взвыл в голове внутренний голос, но Дуня велела ему заткнуться.

Было холодно. И в душе все тоже подернулось морозом.

Дуня не чувствовала ничего, кроме равнодушной ледяной пустоты.

Лишь крутился испорченной пластинкой один и тот же вопрос — почему? Почему все случилось именно с ней?

Из-за родовой крови? Или — проклятья?

Вспомнилось вдруг, что Марыська обмолвилась как-то о долге! Что пра-пра-пра приходит за долгом!

Видимо, пришла пора его возвращать? И её превращение — это и есть долг?

Снежинки нежно касались лица. И Дуне казалось, что они походят на крохотные белые перья. Невесомые и хрупкие. Они слегка подсвечивались розовым светом от поднимающегося солнца. И это был так красиво и так странно!