Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 37

— Но рыбу то потрошить приходилось?

— Нет. — сдавленно ответила Дуня. — Я предпочитаю филе.

— Эх, хозяюшка. Приноравливайся теперь. Привыкай. — взгляд козы был тверд и неумолим. — Надо же когда-то начинать. Дело-то в общем простое.

— Кому как…. - сжав зубы, Дуня почти не глядя полоснула по жабе. Нож с легкостью продрал сухую тушку, скользнул вдоль нее и ткнулся во что-то.

— Молодец! — похвалила Марыська и поторопила. — Что смотришь? Доставай!

— К-как?.. — квакнула Дуня беспомощно.

— Пальчиками, хозяюшка. Мизинцем подчипляй. Коготь тебе на что?

— Вот и я думаю — на что? — пробухтела Дуня и, затаив дыхание, нащупала и подцепила плотный маленький шарик. Жабье сердце походило на твердую поморщенную изюмину и неприятно попахивало гнильцой.

Кикимора поднесла горшочек с накрошенной на дно травой и деревянную ступку.

Дуня тщательно растерла ефилию в пыль, положила поверх сердце-изюмину и все залила кипятком из кружки.

— Теперь на печь отнеси, чтобы хорошо протомилось. И помешивай. Все время помешивай до крутых пузырей.

— Но в рецепте написано — поставить в печь! В духовку.

— Сверху надёжнее будет. В печи запросто может убежать. Да и мешать варево не сподручно.

Дуня на это только вздохнула и попросила у кикиморы ложку. Та виновато взглянула и качнула головой. А Марыська поспешила проинформировать Дуню, что помешивать придётся мизинцем.

— От твоего когтя, хозяюшка, отвару одна только польза будет!

Пальцем так пальцем!

Дуне сделалось все равно.

Она осторожно прикоснулась к успевшему нагреться вареву, боясь обжечься, но палец полностью утратил чувствительность. Кожа на нем никак не отреагировала на это действие — не покраснела, не вздулась пузырем.

И Дуня стала потихоньку мешать.

Варево побулькивало, пуская робкие еще, зеленоватые пузырики, а Дуня выписывала по нему круги, мыслями вернувшись к подкладу из соломы.

Марыська посматривала на нее и корчила рожицы — сердилась.

Потом не выдержала — пристроилась рядом и, наблюдая за состоянием отвара, поведала кратко историю появления соломенного страшилы.

— Домна Адамовна с бывшей хозяйкой моей в родстве состоит. Тёткой ей приходится. И само собой — в колдовстве разумеет. Есть у нее нехорошая особенность — взгляд тяжелый, урочливый. Глазливый. А еще и карактер скверный. Да. От того народишко ее сторонится. Не любит и опасается. Хозяйка прежняя тоже от нее отгородилася. Куст, что с синими сухими ягодами у дома торчит — против Адамовны высажен. Бирючиной называется. Хозяйка еще и наговорила на него. Потому ягоды до сих пор не опали. Но силу, думаю, малость утратили — усохли ж совсем от времени. А новые не родятся.

— Не родятся! И хрукты нету! — мышуха навострила ежиную мордочку, мигнула страдальчески. — Ты уж поскорее порядки наведи, хозяюшка! Так по хрукте скучаю!

— Наведет, не сумлевайся! — подхватил баском Поликарп Иваныч. — Будут к весне и цветы, и хрукта! Да, хозяюшка? Ведь будут?

— Сделаю все возможное, — Дуня отодвинула чугунок на край печи. — Вроде готово. Пускай теперь остывает.

— А ты подуй на отвар, хозяюшка, чтобы быстрее!

— Само остынет, Марыся. Ты как раз успеешь дорассказать. — Дуня прошла к столу, и коза нехотя процокала следом.

— Время дорого, хозяюшка!

— За полчаса ничего не случится!

Дуня не хотела признаваться, что от сладковатого приторного пара начала немного подкруживать голова и просто попросила у Звездочки чая.

— Ромашку тебе заварю, хозяюшка. — захлопотала кикимора. — А может лучше молочка подать? Как прежний раз. С медком?

— Пусть будет ромашка. — согласилась Дуня. — А мед к чаю в дополнение.

— То с непривычки с головой так. — Марыська отлично поняла состояние Дуни. — Много на тебя зараз навалилося. И ведь со всем справилась! Все поразгребала!

— Не начинай, Марыся! — поморщилась Дуня. — Пока дело на паузе — дорасскажи лучше про Домну.

— Было бы про кого рассказывать… — негромко проворчала коза и откашлялась. — Так вот… Пришла Адамовне блажь ребеночком обзавестися. А ведьмам ведь ни семьи, ни детей не полагается… Уж прости, хозяюшка, за правду.

Марыська виновато мигнула от того, что сказала неприятное, но Дуня восприняла информацию спокойно — замуж она не хотела, о детях никогда не мечтала. Погладив козу по мягкой спинке, попросила рассказывать дальше.

— Так вот. Навязала Домна пугало из соломы. В одежу обрядила. В дому усадила. Да только неживое оно. Чучелко-чучелком. А тут как раз ночи рябиновые подошли. Небеса алым загорелись от зарниц. Самое время для черного колдовства одним словом. И решилась Адамовна на страшное! В деревне ихней один блажной прижился. Пришёл откуда-то, да и остался. Безобидный совсем, незлобивый. Дудочки выстругивал из бузины и всем раздаривал…

Марыска прервалась, зашевелила губами, что-то подсчитывая в уме. Вздохнула.

— Уж полвека минуло, как все случилося. А он все мается да невинных девок изводит. Что смотришь, хозяюшка? Или не поняла?

— Кажется догадываюсь… — содрогнулась Дуня. — Домна убила того человека?

— Порешила. Да. Тело бесам-помощникам отдала, а сердце соломенному идолищу вставила и оживила его! Только не стал он с Домной жить. Ушел сразу. И с той поры по полям рыщет и себе невесту ищет. Только не выдерживают девки его объятий. Надо сперва бы у Домны защиту получить, а уж потом…

— А что же Домна ему подходящую из соломы не соберет?

— Настоящая нужна. С горячей кровушкой, живой душой. Потому Домна и подкидывает от него частичку к домам, надеется, что какая-никакая девка зазевается и в руки солому возьмет. Тогда все. Считай приговор. Уволочат — не спросят.

— И что же — до сих пор никто не взял?

— Так ученые все! Оберегами защищаются. Как увидят — веником сметут и в костерок. А у Кульки на дому защита ослабла…

— Почему же её внучка солому не спалила?

— Ха! Решила тебе пакость сделать. Вот и подбросила. Но ничего! Ты ей все вернешь. После баньки сразу и отнесешь обратно!

— Так нельзя же в руки брать?

— Тю, хозяюшка! А то других способов нету? Смела на бумажку и вперед. Она так и сделала. К тому же имя ее никому неизвестно! Сама посуди — кто она для всех? Кулькина внучка, верно? Даже если б в руки скрутку взяла по недомыслию — бабка ее б здесь удержала. Договор-то именем скрепляется. Твое вон вся деревня знает. Потому менять и надо!

— А что будет, если кто-то попадется в Домнину ловушку?

— Поженихавшись, соломенный вроде как человеком сделается. Солома с него опадет, а он молодцом восстанет. Домне на радость. Себе на облегчение. А девице на погибель.

— Такое только в сказках бывает.

— Ой ли? Бабки с дедами по лесам волками бегают тоже только в сказках? Лешаки из берлоги вылезают…

— Ты права. Марыся. Беру свои слова обратно. Весело вы живете… — Дуня допила чай и нехотя потащилась к печке, взглянуть как там отвар.

Ромашка подействовала успокаивающе. От нее немного потянуло в сон. Даже несмотря на жутковатую Марыськину бывальщину.

Жидкость в чугунке успела остыть и покрылась тонкой блестящей пленочкой. Неприятный запах почти исчез.

— Кажется, все готово. — Дуня обмакнула палец в отвар, попыталась нащупать жабий камень. Но тот исчез. Растворился.

Дуня зачем-то лизнула палец и охнула. Язык немедленно ожгло как от кипятка.

— Не тяни в рот чего не надобно! — рассердилась Марыська и пристукнула копытцем об пол. — Поликарпыч! Подавай полугар!

Домовой подкатился колобком, энергично потряхивая бутыль.

Вытащив плотно притертую пробку, нюхнул содержимое и блаженно зажмурился.

Звездочка подставила под горлышко кружку, Поликарп Иваныч аккуратно перелил туда немного драгоценной жидкости и со вздохом вернул пробку на место.

— На Святки испробуешь, — смилостивилась над ним Марыська. — А пока ни-ни!

— Пока этих Святок дождешься — слюной изойдешь… — домовой поволок бутылку обратно в подпол и еще долго громыхал там чем-то и ворчал.