Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 10

Всё это случилось, кажется, в прошлой жизни.

А в этой Март пригубил эспрессо, покатал горечь на языке и спросил:

– Вы с дедом дружили, да?

– Вспомнил, значит? – усмехнулся старик и отсалютовал ему чашкой. – Твоё здоровье, значит. Да уж, дружили… Одно училище окончили и в один город распределились – он портной, я скорняк, два сапога пара. Только я-то плыл, куда меня несло, а он точно знал, чего хотел. А вот ты чего хочешь, э?

Март вспомнил сгоревшее общежитие, не существующий больше факультет и прерывисто выдохнул.

– Какая разница. Свой шанс я уже упустил. И ничего не добился.

– Так уж совсем ничего? – усомнился старик. – Ты хороший, рачительный хозяин. Пока твой отец заправлял делами, «Маяк» едва-едва держался на плаву. А теперь даже зимой, бывает, у кассы очередь! Я вон, случается, загляну да и мимо пойду, потому что и сесть-то негде.

– Месяц на месяц не приходится.

– Поспорь ещё со старшими, – нахмурился старик. И продолжил: – Внутри красиво, богато, всё в порядке, посуда чистая, целая. Думаешь, я не вижу, что это всё на тебе одном держится? Кто стены штукатурил и потолки красил? Скажешь, не ты? Кто столы расписал и лаком покрыл? Отец твой, что ли?

Он так это сказал, что Марта вдруг бросило в жар; пришлось пригубить кофе и отвернуться, чтобы скрыть смущение.

– Папа болел, – буркнул он, точно оправдываясь. – А зал надо было ремонтировать. И мне всё равно нечего было делать. А в ковид «Маяк» и так и так пришлось закрыть, ну и я… Может, это всё вообще не моё. В смысле, мне нравится совсем другое.

Старик осушил чашку, прикусил белым зубом лимон и глянул искоса:

– Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь-то?

Тошнотворное разочарование в себе; обида на факультет, что он не дождался, закрылся; раздражение на Арину – где её носило года три назад, когда она была так нужна… Всё это сплелось в груди в один тугой, горький комок.

Налетел порыв ветра. Вспучил тучи, выбивая из них глухой грохочущий рокот, пока далёкий; разметал жёлтые каштановые листья, взбудоражил лиловые астры.

Стало зябко и одиноко.

Март сглотнул и ответил:

– Рисовать.

– Ну и рисуй, – просто сказал старик.

– Не могу.

– Почему не можешь-то?

– Потому что нельзя.

– Это похабщина какая-то? Эти, как их… каракули на стенах?

От неожиданности Март рассмеялся.

– Граффити? Нет! Я, ну… – Он глубоко вдохнул, и тут солнце проглянуло в рваную прореху, и там, на далёком морском берегу, внизу, за лабиринтом улиц и крыш, вспыхнуло вдруг алое, яркое. И его осенило. – Я хочу на Старую набережную. Там, где болотный кипарис, знаете? Он, наверное, уже стал красным… Вот бы его нарисовать.

Это прозвучало так наивно, стыдно, глупо. Но старик не стал смеяться. Он указал узловатым пальцем на свинцовые тучи над морем и сказал:

– Тогда иди сейчас. Слыхал, что по радио передают? Ночью придёт шторм. Как его… Агата придёт. Разденет твой кипарис догола. В следующем году он, конечно, тоже алым оденется… Но кто знает, что тогда будет? Зиму пережить – не реку перейти. Мы другие станем. Мир другой.

Март застыл.

«Поступление я тоже откладывал, пока факультет не закрыли».

– А… а как же кофейня?

Старик хмыкнул:

– Ну не ходи тогда. Тебе решать. Ты тут хозяин.

Крошечная чашка опустела; последняя капля эспрессо показалась отчего-то сладкой.

В зал Март вернулся как в забытьи. Быстро раскидал очередь, перемыл посуду и протёр столы; проверил список поставок на завтра, сделал себе пометку, что салата с тунцом можно заказать поменьше, а «цезаря» – побольше, его ведь сегодня часто спрашивали. Поменял чековую ленту в кассе; прикинул, не взять ли в самом деле человека на подработку, если и дальше нагрузка в обеденные часы будет такая же…

«А ведь я даже не думаю, спросить ли мнение отца на этот счёт, – осознал вдруг Март. – Потому что я принимаю решение… а он соглашается?»

И сказал вслух – тихо, но ясно:

– Я здесь хозяин.

Что-то словно бы щёлкнуло в голове.

Это он, Март, захотел сохранить «Маяк» после смерти дедушки. И отремонтировал потом своими руками; и составил меню; и придумывал хитрости, чтобы завлечь сюда гостей – не только туристов, падких на всё яркое и красивое, но и соседей тоже. Чтобы сюда возвращались с радостью, чтобы звали с собой друзей… Чтобы это место и впрямь стало маяком среди неурядиц и бурь.

– Я даже пустил слух про рисунки-пророчества на стаканчиках, – пробормотал Март, опираясь на стойку. Голова немного кружилась, словно мир раздробился на тысячу сияющих фрагментов, а теперь складывался заново, иначе, правильно, как в калейдоскопе. – И мне это нравится. Нравится.

Он чуть опустил руку – и вслепую коснулся дурацкого плаката с котёнком. В ушах зазвенел призрачный голос Виты: «У тебя всё есть».

Тогда, утром, слова прозвучали как издёвка; сейчас они казались откровением.

«Я всё это время делал то, что хотел. И сейчас могу делать».

Звякнул колокольчик над дверью.

– Переверните табличку, пожалуйста, – весело попросил Март, не поднимая головы. – Мы сейчас закрываемся до вечера. Технический перерыв.

Женщина в пышных серо-синих юбках – та самая, с картами, любительница ледяного кофе – выразительно выгнула брови.

– Выгоняете меня, значит? Ну-ну… Ладно, я не обижаюсь, – хмыкнула она и, приблизившись к стойке, ткнула пальцем в меню. – Мятный фраппе! Чтоб совсем подморозило. А что за технический перерыв? Уборка?

– Ну, это же «Маяк», – серьёзно ответил Март. – Ему нужно топливо, чтобы светить. Пойду за топливом.

…А через пять минут выскочил с чёрного хода, зажимая под мышкой скетчбук и футляр с маркерами.

«Надеюсь, успею».

«Агата», зарядившись ледяными северными ветрами, бушевала у горизонта – стена иссиня-чёрных туч. А выше была ясная полоса чистого неба, лилово-голубая, нежная. Садилось солнце – оранжевый жгучий шар, и на воде дрожала огненная дорожка.

Март ускорил шаг, а потом и вовсе побежал – мимо рынка, мимо Каштанового бульвара, вниз, к Старой набережной. Вдоль парка у закрытой гостиницы «Союз», мимо водонапорной башни…

Море появилось внезапно – развернулось полотном без конца и края, всё в белых бурунах и тревожных отсветах.

В лицо пахнуло холодом и солью.

– Как я давно здесь не был, – пробормотал Март. – С ума сойти…

Дыхание сбилось, в боку закололо, и пришлось перейти на шаг. К концу набережной он добрался, когда солнце одним краем коснулось полосы туч у горизонта. На песке, словно нечёсаная кудель, лежали водоросли, выброшенные волнами. Нос щекотало запахом йода.

Болотный кипарис в величественном алом уборе высился у самого края кладбищенской ограды – такой огромный, такой ослепительно-яркий, что захватывало дух. Часть иголок уже осыпалась, и лужи между вспученными корнями были точно подёрнуты алой пеной. И на песке, в полосе прибоя, тоже горели алые полосы – ветер относил опавшую хвою даже туда.

Март смотрел на него, словно пытался впитать взглядом, и чувствовал, как дышать становилось легче. Художественный институт с его бюстом Цезаря, обшарпанное общежитие в доме на столбах, загазованный воздух, пробки и толкотня в метро… неслучившиеся выставки в галерее у Арины, вымечтанное богатство и слава – всё это сделалось вдруг невероятно далёким.

Неважным.

А важным было то, как зябнут пальцы на ветру; как пахнет морем; как отчаянно, навзрыд пламенеет кипарис, которому суждено облететь уже ближайшей ночью.

Март присел на парапет набережной, привалившись спиной к фонарному столбу, раскрыл скетчбук и начал рисовать. Маркеры выпадали из футляра; где-то над морем с воплями носились чайки, как в последний раз, а узкая полоса чистого неба наливалась цветом, становилась пурпурной, багряной, золотой.

Прорастал на бумаге кипарис: стройная пирамидальная крона – тонкие алые штрихи, мощный ствол и вспученные корни – оттенки коричневого, серая кладбищенская ограда, хмурое небо, лёгкий птичий силуэт… Кажется, в кармане время от времени жужжал телефон; солнце успело наполовину опуститься за горизонт, и свет угас.