Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 11

Погружённый в себя, Март почти этого не замечал.

Пальцы озябли, но в груди было тепло, и сердце колотилось размеренно и сильно, в такт накатывающим на берег волнам.

Вдруг раздался вибрирующий, пронзительный женский крик – не отчаянный, а словно бы гневный, как если бы кто-то пытался выплеснуть всю накопившуюся бессильную ярость вовне.

– А-а-а! Ненавижу! Чтоб вы все… А-а-а-а!

«Не моё дело, – подумал Март, замирая. Кипарис пылал на листе бумаге – незавершённый, но прекрасный. – Это не моё дело».

А потом обернулся.

ДЕНЬ НАЧАЛСЯ ЧУДЕСНО.

Иву разбудил запах панкейков. Сквозь сон померещилось даже шипение теста на сковороде, но потом ясно стало, что это просто машина на улице проехала, и шины сделали ш-ш-ш по опавшей листве на обочине. Внизу, на первом этаже, щебетали канарейки. Бурчал брат – не хотел идти в школу и просил маму написать в чат классной руководительнице.

– Скажи, что я простудился! А то буду есть лёд из морозилки! И по-настоящему заболею! – грозился он.

«Вот глупый, – думала Ива, жмурясь и перекатываясь по кровати так, чтобы завернуться в одеяло и стать как шаурма. Спать в своей постели ей нравилось; это было гораздо, гораздо лучше, чем в палате или, например, на кушетке в гостиной. – В школе друзья, там здорово! Весело!»

Часы показывали почти девять; пора было вставать.

Она сладко-сладко потянулась, потом вскочила и протанцевала по комнате. Распахнула окно, высовываясь по пояс; помахала рукой брату, который уныло тащился по аллее; с наслаждением вдохнула терпкий осенний воздух…

…и поняла, что нога-то у неё не болит.

– Вот это да! – вслух поразилась Ива. И тихонечко взвизгнула, подпрыгнув на месте: – Уи-и-и!

Ужасно хотелось сбежать по лестнице вприпрыжку, как раньше, сигая через ступеньку, но тело помнило боль и костенело, стоило сделать шаг.

«Ничего, – думала Ива, спускаясь потихонечку, осторожненько. – Ничего-ничего, зато уже не болит! Всё хорошо!»

Нюх не подвёл: мама и впрямь пекла панкейки. Полезные, из творога, чтоб и кальций был, и белок, как врач говорил. На столе стояла банка сгущёнки и белели пятна: брат, видно, завтракал второпях и не прибрал за собой. В клетке на окне Григорий, такой важный, словно он был не хомяком, а по крайней мере депутатом, бойко крутил колесо.

«Все трудятся, – подумала Ива, преисполняясь решимости. – И мне пора!»

Но прежде даже, чем она потянулась за посудой, мама поставила перед ней и тарелку, и приборы – и стул отодвинула, как в ресторане, а вид у неё стал виноватый.

– Садись, Тонечка, покушай, оладушки вот твои любимые… – забормотала она, явно не зная, куда деть руки. Вытерла ладони, и без того чистые, о фартук; схватилась за сковороду. – Как ты себя…

Иве стало ужасно стыдно вдруг, почти невыносимо.

«Как будто я совсем больная…»

– Это не оладьи, это панкейки пэ-пэ! – быстро перебила она маму. – Правильное питание, вот! Давай сюда, я сама! Спасибо большое, очень вкусно! И я не Тоня, я Ива! Будет двадцать лет, и я паспорт поменяю! Я узнавала, что так можно!

Лицо у мамы стало сложным, но спорить она не стала и вздохнула:

– Как захочешь, солнышко. Сметанку достать? Нет? Чаю налить, может?

Ива замотала головой.

Завтракали они в молчании, обе слишком виноватые, каждая – из-за своих мыслей. Минуты гнетуще растягивались; стрелка больших настенных часов двигалась натужно, нехотя.

Заливались канарейки, радуясь редкому осеннему солнцу.

– У тебя тут день рождения скоро, – сказала вдруг мама. – Мы с папой на заднем дворе прибрались… Может, позовёшь подружек, сделаете шашлыки? То есть это, как его… барбекю?

Панкейк чуть не застрял в горле; пришлось запить его молоком.

– Они заняты, – соврала Ива, болтая ногой под столом. – У них зачёты, сессия. Мы, может, в городе встретимся, посидим. Знаешь «Маяк»?

– Знаю, – улыбнулась мама. – Туда ещё твой папа меня на свидание водил. У нас тут тогда ничего больше не было, только столовые или рестораны, всё от государства, при санаториях. И вдруг – открылось. Кооперативы-то разрешили! Хозяин, говорят, был портной, костюмы шил. Когда трудные времена настали, а ателье закрылось, он на дом заказы брал… А на вырученные деньги открыл этот «Маяк», как мечтал. Сходите, посидите. Место там хорошее. Скажи только, сколько денег дать…

– Не надо денег! – Ива вскочила так быстро, что едва не поперхнулась. – Я работаю, у меня всё есть! Ух, опаздываю! Спасибо, мам! Вкусно! Ты лучшая! Папе привет передай! Птичек покорми! Геннадия не выпускай! Аквариум не трогай, я вчера почистила! Ну, пока, я побежала!

И правда сбежала.

А что? Сказано – сделано.

На почту идти, правда, было рано. Тётя Саша, начальница, говорила раньше десяти не появляться, потому что делать там нечего, особенно в будни. В выходные – другой вопрос, там, бывало, такая очередь выстраивалась… Ух! Ива сначала очень боялась, потом привыкла.

Она вообще легко ко всему привыкала.

Вообще-то по-хорошему заходить в «Маяк» можно было раз в неделю, самое большое – два. Всё-таки кофе там стоил немало, и если каждый день себя баловать, то от небольшой почтовой зарплаты ничегошеньки не останется. Но этим утром как-то особенно сладко зевалось, да и глаза слипались… Может, потому, что Ива поспешила убежать из дома и не успела заварить себе крепкий чёрный чай. Или потому, что на город надвигался какой-то особенный страшный шторм: с начала недели про него во всех чатах писали и даже говорили в новостях.

Но непогоду обещали завтра, а в сон клонило уже сейчас.

Ива сама не поняла, как вышла к кофейне. Помялась на пороге, прикидывая, сколько денег осталось на карте… И тут женщина за спиной буркнула:

– Вы заходить будете или нет?

Стало ужасно стыдно, и Ива прошмыгнула в зал. А там уже махнула рукой – тратить так тратить! – и заказала самый-самый большой латте на кокосовом. Мама про такие порции говорила: так попила, что уже и есть не надо. Бариста, высокий кудрявый парень с печальными глазами, был очень-очень добрым, как всегда: не стал шутить над тем, что такая маленькая девчонка берёт такой огромный кофе. Наверное, поэтому Ива расчувствовалась ужасно и попросила его нарисовать для неё на удачу книжки на стаканчике.

Ева – в то время, когда они ещё дружили и повсюду ходили вдвоём, – уверяла, что рука у красивого бариста счастливая и всё, что он рисует, сбывается так или иначе.

А это сейчас очень-очень надо было.

– …Намечается что-то интересное? Набег на книжный? Охота на редкое издание? – спросил бариста, пока шуршал маркером по бумажному стаканчику.

И тут бы поступить по-умному и соврать, но Ива с сонных глаз вывалила всё-превсё: про учёбу, про низкие баллы на экзамене… Напросилась даже на комплимент: мол, правда ли, что самые красивые цветы расцветают позже всех? Правда ли, у неё всё получится? Наверное, выглядела она очень жалко, потому что бариста не просто посулил ей высокие баллы на экзамене – целых девяносто два, так на стаканчике и написал! – но и вручил ей бесплатное печенье в хрустящем целлофане.

А потом глянул своими невозможными глазами с дивной поволокой и сказал:

– Вот, угостите друзей.

Во рту тут же пересохло.

«А вдруг он знает?» – промелькнула абсурдная мысль.

– Да… поделюсь с друзьями… – с трудом выдавила из себя Ива. И тут от паники у неё включился, как папа говорил, вральный аппарат. – То есть с подругой! Она любит печенье! Спасибо! – Слова выскакивали одно за другим, бессмысленные и пустые. – Очень здорово! Ой, мне звонят!

И в довершение всего Ива прижала к уху телефон.