Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 36

Я отложил исписанные листы, размял затекшие пальцы и взял новый.

«Глава вторая. О распределении повинностей по уездам, о способах добывания крестьянами денег на оброк и о доходе, коего лишаются помещики».

Вот здесь начиналась уже настоящая работа.

Я снова углубился в таблицы, сверяясь с пометками, сделанными еще в департаменте. Уезды выстраивались передо мной, как развернутая карта: в северных, где земля скуднее, помещики почти сплошь держали крестьян на оброке — там не было смысла сажать их на пашню. На юге, где чернозем жирный, расстилалась барщина: земля кормила, и с нее следовало брать все, что она могла дать.

Оброчные крестьяне — те, кто платил помещику звонкой монетой — добывали деньги кто как умел. Одни ходили в отход в города: нанимались в поденщики, в извоз, на пристани. Другие кормились бортничеством, третьи — кустарным промыслом: шили, валяли, гнули утварь, лили свечи, выделывали кожи. Я перечислял промыслы один за другим, и передо мной вставала Россия, которой я раньше не видел — не парадная, не помещичья, а мужичья, трудовая, изворотливая, та самая, что умудрялась жить и зарабатывать даже в крепостной петле.

Средний оброк по губернии выходил около двадцати пяти рублей серебром с души в год. Обработка одной пяди земли — я сверился с записями — обходилась в несколько копеек, и я вывел среднюю цифру по уездам.

А дальше — то, ради чего я все это сводил: итог.

Я начал прикидывать. Ежели помещик терял крестьян, он терял и оброк, и барщинный труд. Оброчные приносили ему в год примерно двадцать пять рублей с души. Барщинные — своим трудом — не меньше, а часто и больше. Я свел это в годовой доход, который помещик получал с крепостных, и вывел его на бумагу.

Выходило, что помещики губернии в год получали с крестьян около семи-восьми миллионов рублей дохода. Это были живые деньги, которые текли им в карман ежегодно, без перерыва, поколение за поколением.

А что они получат при единовременном выкупе? Сорок пять миллионов разом — и все. Через несколько лет этих денег не станет, а земля без рабочих рук начнет приносить куда меньше.

Вот где была главная беда всех существующих проектов. Они говорили помещику: «отдай крестьян», в редких случаях добавляли «и получи деньги» — и не объясняли, что делать дальше. Деньги уйдут, земля останется, а доход иссякнет. Потому помещики и упирались, и будут упираться, и ни один царский манифест их не заставит добровольно разориться.

Я подчеркнул этот вывод. Он был мне нужен, как мост, по которому я собирался перейти к третьей главе — к самой сути.

Я перевернул лист и продолжил работу. Наверху вывел: «Глава третья. О том, каким образом устроить быт выкупаемых крестьян и помещиков, дабы выкуп не разорил ни тех, ни других».

Вот тут начиналась уже не арифметика, а сама суть моей идеи.

Я обмакнул перо и замер, собираясь с мыслями. Потом начал писать — быстро, не заботясь о красоте слога, боясь упустить то, что так ясно складывалось в голове.

Для помещиков, чьи крестьяне сидели на оброке, выкуп в привычном виде — смерть. Оброк тек к ним ежегодно, как вода в пруд, а предложи им разом забрать крестьян за деньги — они ухватятся за сумму, но через несколько лет останутся с пустым кошельком и заросшей землей. Значит, надо не отнимать у них доход, а поменять его природу.

Я изложил это так.

Оброчные крестьяне уже умеют зарабатывать — в том их сила. Одни идут в отход по городам, другие бортничают, третьи занимаются кустарным промыслом: шьют, льют свечи, выделывают кожи, гнут утварь на продажу. Все это — готовые заработки, только разрозненные, как песчинки. А разрозненный человек — слабый человек: у него нет ни лавки, ни кредита, ни заступника перед купцом.

Я предлагал собрать этих крестьян в артели — по роду промысла. Разнорабочих, что мотаются в город на поденщину, свести в строительные и плотницкие артели. Бортников — в медовые. Кустарей — в швейные, свечные, кожевенные, посудные. Снабдить каждую артель инструментом, а главное — дать ей куратора.

И вот тут я подводил к самому щекотливому: куратором становился бывший помещик.

На бумаге я расписал это особенно тщательно, потому что знал — именно здесь, в этом месте, будут спорить и чиновники, и сами помещики.

Помещик получает долю от дохода артели — свой процент. За это он обязан находить артели заказы, договариваться с купцами и подрядчиками, решать мелкие споры между работниками, быть арбитром в бытовых дрязгах. Он больше не владеет людьми — он управляет делом. И в этом его выгода.

Но если помещик со своими обязанностями не справляется — заказов нет, артель сидит без работы, доход падает — то артель выходит из его подчинения. Тогда бывший помещик остается лишь получать фиксированную ежемесячную плату от дохода артели до тех пор, пока выкупленные крестьяне не погасят перед ним свой долг за выкуп.

Я оторвал перо и перечитал этот абзац. Выходило жестко, но справедливо: не справляешься — отходишь в сторону и получаешь свое по-тихому, без права лезть в дело. А справляешься — получаешь и выкуп, и процент сверху.

И тут я подвел первую черту под всей схемой.

Государство в этом случае не тратит ни копейки. Оно лишь проводит реорганизацию отношений между крестьянином и помещиком. Крестьяне не просто могут себя выкупить — они действительно себя выкупают за фиксированную цену в течение нескольких лет. И все это время они обеспечены работой, которая позволяет им и долг гасить, и на жизнь зарабатывать.

Я отложил перо, потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток. Чай был ледяной, но я не заметил.

Потом снова склонился над листом.

С барщинными крестьянами подход нужен похожий, но повернутый под землю.

По бумагам государство выкупает таких крестьян из собственности помещика — и с этого момента он над ними власти не имеет. А сами крестьяне объединяются в сельскохозяйственные артели для обработки земли. И артель эту я предлагал «механизировать» — дать хороший инструмент, чтобы пахать, сеять и жать быстрее: конные сеялки, жатки, плуги.

Я сделал пометку на полях: «Инструмент закупать за счет казны, в счет долга артели». Потом зачеркнул и переписал: «Снабжать артель орудиями в долг, погашаемый из первых доходов». Так выходило честнее.

Дальше — самое важное.

Механизированная артель обрабатывает поля бывшего помещика в счет своего долга. Но, благодаря механизации, для этой работы нужны уже не все освобожденные крестьяне. Остаются свободные руки. И вот их я предлагал направить на иные работы — тоже в счет долга перед государством.

А дальше — то, ради чего, по правде, я все это и затевал. Та «революционная» идея, от которой у иных сановников волосы встанут дыбом.

Вместо того чтобы оставлять свободные руки без дела, я предлагал строить производства. Мельницы, лесопилки, мануфактуры по переработке овощей и мяса — те же консервы, которые так нужны и армии, и флоту. Управлять таким производством ставили бы помещика или его доверенное лицо. А крестьяне шли бы туда рабочими.

Тут все зависело от уезда: где выгоднее мельница, где — лесопилка, а где — переработка мяса. Я не стал расписывать все губернские уезды — для черновика хватало самого принципа, а подробности дадут потом, когда придут саратовские цифры.

Но главное я изложил прямо: если помещик отказывается управлять производством — а отказаться он может потому, что сразу выкупных денег в руки не получит — то пишет официальную бумагу, и крестьяне до выплаты долга переходят в подчинение государства.

И вот тут-то и открывалась та самая возможность, о которой я думал еще в первые дни работы.

Таких крестьян, чей помещик отказался, можно направить на строительство железных дорог, на прокладку каналов, на отсыпку и приведение в порядок обычных дорог — тех самых, что каждую весну и осень раскисают в непролазную грязь. За эти работы крестьяне получают плату. Часть идет в погашение долга за выкуп, остальное — на пропитание и жизнь.

Я поставил точку и медленно перечитал третью главу целиком. Она была сырой, местами корявой, но в ней билась та мысль, которую я вынашивал с самого начала: выкуп — не единовременный выброс денег, а переход. Переустройство. Превращение крепостного — в свободного рабочего, а помещика — в управляющего.