Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 37

И государство при этом не банкрот.

Я выдохнул и взял новый лист, где вывел: «Глава четвертая. О средствах, потребных на выкуп, и о том, отчего казне не надобно изыскивать их единовременно».

Здесь уже не нужно было ничего выдумывать — все вытекало из третьей главы, как ручей из родника. Я писал спокойно, без спешки, выкладывая вывод за выводом.

Ежели следовать предложенной схеме, то сразу крупных сумм для выкупа от государства не требуется. Казна не вынимает из сундука сорок пять миллионов разом, не трясет податными, не влезает в долги к заграничным банкирам. Выкуп превращается из одномоментного платежа в длинный, ровный процесс, который растягивается на годы и оплачивается из заработка самих крестьян.

Я подчеркнул это особо, потому что знал: первым, о чем спросят в комитете, будет именно про деньги. «Где казна возьмет такие суммы?» — вот вопрос, который задал мне сам император, ознакомившись с моим черновиком, и потребовал проработать этот момент. Тогда я не смог ему ответить развернуто, а сейчас ответ уже был. Казне и не нужно брать больших средств. Она лишь переустраивает отношения так, что крестьянин сам выкупает себя трудом, а государство выступает поручителем и надзирателем.

Вторая выгода выходила еще важнее.

По моей схеме происходит плавный переход крестьянина из абсолютной собственности в статус свободного рабочего — пусть поначалу и обремененного долгом. Никакого обрыва, никакой разом наступившей воли, от которой и крестьянин, и помещик шарахаются, как от проруби. Все идет постепенно, шаг за шагом, и человек успевает привыкнуть к новому положению.

И долг этот будет выплачиваться исправно, без задержек. Почему? Потому что он под полным контролем государства. Не помещик будет выбивать недоимку, не староста — а казна, со своими ведомостями, отчетами и чиновниками, которых за нерадивость и спросить можно и нужно.

Я остановился, перечитал. Выходило убедительно, хотя и сухо. Для черновика — сгодится. Потом припишу живых примеров.

Затем я перешел к тому, что сам считал едва ли не главным следствием всей затеи.

Благодаря такому перераспределению обязанностей стимулируется предпринимательская деятельность помещиков. Артелями и производствами нужно управлять — и управлять хорошо. Потому что, если помещик справляется дурно, контроль над артелью или производством у него отнимается и переходит государству.

А государство уже может поступить по-разному. Может назначить управляющего из членов артели — человека, которого работники знают и которому доверяют. Может нанять стороннего управляющего за фиксированную плату. А может передать управление артелью или производством иному помещику — тому, у кого крестьяне приносят доход исправно.

Эта последняя строка далась мне не без колебаний. Передавать дело от одного помещика другому — значило сохранять то сословное начало, против которого я, по большому счету, и затевал все это. Но я понимал: сейчас, в нынешней России, резко рвать с помещичьим укладом нельзя. Пусть уж лучше дельный помещик управляет артелью, чем она развалится без всякого управления.

Я оставил этот пункт как есть, но на полях сделал приписку: «Позже обдумать, не дать ли артели право самой выдвигать управляющего и утверждать его через чиновника». Это была мысль на будущее, опасная, преждевременная, но я не хотел ее терять.

Четвертая глава кончилась. Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Голова гудела от цифр и слов. За окном уже был давно полдень, снег все шел, и в комнате стало совсем сумеречно. Я потянулся зажечь лампу, но замер на полпути.

Оставалась еще одна глава. Пятая. И о ней я не писал в первоначальных набросках — она сложилась только сейчас, по ходу работы.

Я подумал и вывел на новом листе: «Глава пятая. О предупреждении злоупотреблений в артелях и производствах».

Вот где была настоящая мина. Затеять артели и производства — полдела. Гораздо труднее сделать так, чтобы они не превратились в те же крепостные вотчины, только под новой вывеской. Если не прописать правил — помещик или назначенный им управляющий быстро приберет людей к рукам, и вся моя затея обернется тем же самым рабством, только без старых бумаг.

Я начал писать.

Для избежания злоупотреблений необходим трудовой кодекс. По сколько часов должны работать крестьяне — я отмерил двенадцать летом и десять зимой, с перерывом на обед и короткий отдых, а также добавил выходных — вместо одного воскресного дня еще и суббота в придачу. Хотел вначале прописать восьми часовой рабочий день, но такое посчитают слишком революционным. Тут и сокращение рабочего дня до двенадцати часов, а зимой до десяти — великое послабление. Дальше — за что и кто имеет право их наказывать, за что — поощрять. Виды наказаний и поощрений я расписал отдельным столбцом: от выговора и денежного штрафа до отстранения от работы; от похвалы и прибавки — до доли в прибыли артели.

А дальше — самое важное. Я написал это медленно, стараясь, чтобы каждая буква легла ровно.

Способ выхода крестьянина из артели или производства не должен быть ничем ограничен. Крестьянин имеет право покинуть артель или производство, даже если на нем еще висит долг.

Я оторвал перо и, не удержавшись, подчеркнул эту строку дважды. Потом дописал ниже.

В таком случае крестьянин подает прошение чиновнику о переводе в другое место отработки своего долга — в другую артель, в другое производство либо на работы, производимые государством. Ежели же долг уже отработан, то и никакого прошения не требуется — человек просто уходит.

Я поставил точку и отложил перо.

Черновик лежал передо мной — пять глав, исписанных убористым, местами скачущим почерком. С первой до последней строчки это была еще не реформа, а ее скелет, но скелет, по которому уже угадывалось живое тело. Я перечитал последнюю главу, потом всю тетрадь разом, сшитую из отдельных листов, и поймал себя на том, что за окном уже совсем стемнело. Зимний день в Петербурге короток.

Снег валил густой, отвесный, и в его белой круговерти город за окном казался ненастоящим. Я зажег лампу, и по стенам кабинета поплыл желтый круг.

День, начавшийся с отъезда Анны, ушел в работу незаметно. Я просидел до самого вечера, не чувствуя ни голода, ни усталости, и только теперь, когда последняя строка легла на бумагу, тело напомнило о себе: ныла спина, затекли ноги, пальцы правой руки свело от пера.

Я поднялся, размял плечи, подошел к окну. Внизу, во дворе, у фонаря стоял дворник с метлой, но почти не мел — просто стоял, задрав голову, и смотрел, как сыплет снег. Я его понимал — незачем выполнять бессмысленную работу, лучше дождаться, когда снегопад хоть немного утихнет.

Потом обратил внимание на женские голоса — негромкие, перебивающие друг друга. Настя и Александра, судя по всему, все еще возились с платьями.

Я задул лампу и вышел из комнаты. Девушки из спальни переместились в гостиную. Там было тепло и светло. На диване, на спинках кресел, на полу — всюду лежали платья, юбки, отрезы ткани, и в этом ворохе, как острова, белели листы с выкройками. Софья сидела на низкой скамеечке, держа на коленях шкатулку с пуговицами, и с серьезным видом перебирала их по одной.

Александра стояла посреди комнаты на табурете, а Настя ходила вокруг нее с лентой-аршином, то прикладывая ее к плечам, то к талии, то к подолу.

— Вот тут заузить, — говорила Настя, прищурившись. — А тут, наоборот, выпустить. У тебя спина хорошая, ее прятать нельзя.

— Я уже года три не носила ничего приталенного, — отозвалась Александра не то смущенно, не то с облегчением.

— Вот и хватит.

Заметив меня, Настя обернулась.

— Ну наконец-то. Мы тебя звали дважды. Ты не слышал.

— Я работал.

— Вижу. Иди сюда, посмотри.

Я подошел. Александра и правда стояла на табурете, раскинув руки, как большая тряпичная кукла, и при моем приближении порозовела.

— Не смотри так пристально, — попросила она.

— Я не пристально, — ответил я. — Я оцениваю.