Смерть в отеле «Блэкмир» - Ворг Энтони - Страница 10

Эшфорд подошел к окну. Створка была распахнута внутрь примерно на ширину ладони и держалась так, будто ее не открывали до конца, а просто толкнули и оставили.

Он присел на корточки. Подоконник изнутри был влажным — не залитым, а именно влажным, как бывает, когда мелкая водяная пыль ложится долго и ровно. Нижний край шторы отсырел и потемнел на несколько дюймов. На полу перед окном лежала узкая полоса мелких капель.

И больше ничего. Ни грязи. Ни следов. Ни отпечатка мокрой подошвы на темном ковре.

Эшфорд посмотрел наружу. За окном была почти полная темнота. Свет из комнаты доставал до мокрого камня стены и обрывался. Земля уходила вниз круто, и внизу, футах в двенадцати, угадывался склон, а за ним — озеро.

Он еще раз посмотрел на ковер. Человек, который влез бы в это окно снаружи в такую ночь, оставил бы после себя половину графства.

— Что вы там ищете? — спросил Морган.

— Пока ничего.

— Это звучит как ответ полицейского.

— Это звучит как правда.

Эшфорд выпрямился и повернулся к столу.

Лампа с зеленым абажуром горела ровно. На столе лежали бумаги — стопка счетов, придавленная тяжелым пресс-папье, раскрытая книга регистрации, чернильница.

И бокал.

Небольшой, толстого стекла. На дне осталось меньше глотка темной жидкости.

Эшфорд наклонился, не касаясь его. Бренди.

Он выпрямился и посмотрел на шкафчик у стены. Дверца была прикрыта неплотно. Внутри стояли несколько бутылок; одна из них — с бренди — стояла чуть впереди остальных.

— Леди Рэйвенкрофт.

Вивиан подняла глаза.

— Да?

— Сэр Эдмунд пил бренди?

Она посмотрела туда, куда он смотрел. Несколько секунд молчала.

— Нет.

— Никогда?

— Он его не любил. Говорил, что это напиток для людей, которым нечего вспоминать. — Она перевела дыхание. — Он пил шерри. Один бокал за вечер.

— Иногда два, — сказал Хейл. — Когда я не смотрел.

Он произнес это без улыбки, и почему-то от этого стало только хуже.

— Но не бренди, — сказал Эшфорд.

— Не бренди, — повторила Вивиан.

Эшфорд еще раз посмотрел на бокал и не стал ничего добавлять.

Рядом с чернильницей лежал лист бумаги — не в стопке, а отдельно, чуть развернутый, как будто человек отодвинул его от себя, а потом собирался вернуться.

Эшфорд наклонился над столом.

Наверху страницы стояли два слова.

Его собственное имя.

Он несколько секунд стоял неподвижно.

— Что там? — спросил Морган.

— Письмо.

— Кому?

Эшфорд не ответил сразу.

— Мне.

Элеанор отошла от полок на шаг и остановилась. Никто не подошел ближе.

Эшфорд достал платок, взял лист за самый край и повернул его к свету.

Почерк был тот же, что и в приглашении. Первые строки лежали ровно, буквы держали линию, наклон был твердым и старомодным.

Потом что-то менялось.

К середине страницы строки начинали слегка съезжать вниз. Буквы становились крупнее и хуже связанными между собой. В одном месте перо оставило кляксу и было отведено в сторону.

Последняя строка обрывалась — не точкой, не запятой: просто заканчивалась на середине слова, и дальше шел чистый лист.

Эшфорд прочитал.

«Мистер Эшфорд,

я должен был написать это девять дней назад и не написал. Мне казалось, что человек в моем возрасте имеет право оставить объяснения на утро.

Завтра я расскажу вам все по порядку. Сегодня запишу только то, что мне трудно сказать вслух.

Я позвал вас не для того, чтобы вы что-то нашли. Все, что можно было найти, я искал шесть лет и не нашел. Я позвал вас, чтобы вы услышали.

Имени я не знаю до сих пор. Если бы знал, я обошелся бы без гостей и без вас.

Здесь почему-то очень жарко. Камин почти погас, а мне жарко, и рука пишет хуже, чем дум»

Он положил лист обратно на стол, ровно так, как тот лежал, и накрыл его платком.

— И? — сказал Морган.

— Он не назвал ни одного имени.

— Совсем?

— Совсем.

Морган смотрел на него внимательно.

— Вы бледный.

— Я устал. Это было отчасти правдой.

Хейл посмотрел на письмо, потом на Эшфорда.

— Он писал его сегодня?

— Судя по чернилам, да.

— Тогда полиция захочет его увидеть.

— Захочет, — согласился Эшфорд. — Поэтому оно останется здесь.

Он отступил от стола.

Ветер снова прошел по комнате, и штора у окна медленно поднялась и опустилась.

— Я одного не понимаю, — сказал Морган.

— Только одного?

— Пока одного. — Американец кивнул на выбитую дверь. — Ключ был внутри. Я сам слышал, как он упал. Окно открыто, но в него не влезешь без лестницы, и вы сами полчаса разглядываете ковер, на котором ничего нет.

— Верно.

— Значит, если здесь кто-то был, как он отсюда вышел?

Эшфорд ответил не сразу. Он смотрел на кресло, отодвинутое от стола, и на трость, лежавшую отдельно, у самой ножки.

— Не знаю, — сказал он. — Но я, кажется, начинаю задавать этот вопрос неправильно.

— В каком смысле?

— Мы с вами спрашиваем, как человек вышел из запертой комнаты. — Эшфорд повернулся к нему. — Сначала неплохо было бы понять, был ли он здесь вообще.

Морган помолчал.

— Тогда что здесь произошло?

— Пока не знаю.

— Вы это уже говорили.

— И, боюсь, скажу еще несколько раз.

Хейл слегка пошевелился у камина.

— Мистер Эшфорд.

— Да?

— Я понимаю, чем вы занимаетесь и почему смотрите на комнату именно так. — Он говорил спокойно, без тени спора. — Но позвольте напомнить: пожилой человек с больным сердцем провел очень тяжелый вечер и умер один в комнате, которую сам запер. Это грустно и совершенно обыкновенно.

— Возможно.

— Я не настаиваю. Я всего лишь врач, который видел это раньше. Завтра приедет тот, кто скажет точнее.

— На это я и рассчитываю, — сказал Эшфорд.

Хейл кивнул и больше ничего не добавил.

В коридоре послышались шаги: вернулся Уиткомб.

— Я дозвонился в Пенрит, миледи. Доктора Кроу нет дома, его ждут к утру. В полиции сказали, что пришлют человека, как только рассветет.

— Не раньше? — спросил Морган.

— Не раньше, сэр. Дорога.

— Насколько плохо?

— По словам сержанта, у Блэк-Бек вода поднялась на четыре фута.

Вивиан наконец сдвинулась с места. Она подошла к столу, посмотрела на мужа, потом на выбитый косяк двери.

— Уиткомб.

— Миледи?

— Заприте эту комнату.

— Дверь сломана, миледи.

— Тогда поставьте что-нибудь. Стул. Не важно. Просто пусть никто сюда не заходит.

— Будет сделано.

Она вышла первой, и Эшфорд заметил, что она ни разу не оглянулась. Остальные вышли следом.

Уиткомб принес из коридора стул, прислонил створку двери к косяку и подпер ее так, чтобы она держалась. Получилось некрасиво и вполне надежно.

В холле было холодно. Камин догорел совсем. Дождь по высоким окнам шел ровно, без порывов, и в доме стояла та особая тишина, которая наступает не тогда, когда все замолчали, а когда всем нечего сказать.

Морган сел в кресло и потер плечо.

— Дверь была хорошая.

— Дуб, сэр, — сказал Уиткомб. — Тысяча восемьсот семьдесят первый год.

— Передайте мои извинения тысяча восемьсот семьдесят первому.

Элеанор села на нижнюю ступень лестницы, обхватив колени, — не как журналистка, а просто как человек, которому больше некуда сесть.

— Кто-нибудь скажет остальным? — спросила она.

— Утром, — ответила Вивиан. — Пусть спят.

— Мисс Пенроуз проснется от любого шороха.

— Значит, я скажу мисс Пенроуз.

Хейл спустился по коридору из библиотечного крыла последним. Он вымыл руки — Эшфорд заметил, что манжеты у него мокрые, — и остановился у лестницы.

— Леди Рэйвенкрофт, я оставлю вам порошок. Если не будете спать, хотя бы полежите.

— Благодарю.

— Мистер Эшфорд, вам тоже стоит лечь.

— Позже.

— Я так и думал.

Эшфорд посмотрел на большие часы у лестницы. Без двадцати десять. На его собственных было без двадцати пяти.