Пустая ловушка - Макдональд Джон Данн - Страница 30

— Не могу.

— Все уже позади.

— Додд был хладнокровным человеком, Тони. Из тех, кто просчитывает все варианты. Безжалостным человеком. Мог он убить? Да, если бы это принесло ему большую выгоду и если бы он был уверен на основании логических выкладок, что это сойдет ему с рук. Стал бы он совершать самоубийство? Возможно, если бы осознал, что его поймают. И как все это между собой согласуется? Да никак. Никакой выгоды от смерти Мэри он не получил. И никто его пока даже не подозревал.

— Вспомни бессмертные слова барда: «Оставь все, как есть».

— Не могу.

— Клинт, милый, возможно, на самом деле все не так, как выглядит. И что с того? Мы выпутались из этого. Ты никому ничего не должен. Теперь мы должны думать о нас.

— Женская логика. Десять тысяч лет назад ты бы держала свою дамскую дубину облегченного образца, привалившись к стене пещеры, за дверью. И как только непрошеные гости — бац!

— А ты десять тысяч лет назад проверял бы, как близко можешь подобраться к саблезубому тигру. Ха! Мужская логика.

— Но я не могу выбросить это из головы. Я сохраню о Додде не такие уж теплые воспоминания. И вовсе не горю желанием восстанавливать его доброе имя. Здравый смысл подсказывает сделать так, как ты предлагаешь, — оставить все, как есть. А что в итоге? В конце жизни провести долгие часы в размышлениях?

Она нежно провела большим пальцем сначала по одной моей брови, потом по другой. Тяжело вздохнула:

— Ты любитель совать во все свой нос.

— Я знаю.

— Большой дурак.

— Это я тоже знаю.

— Но раз надо, значит, надо.

— М-м-м! Ты просто клад, Макрей.

— Большой клад в экономичной расфасовке.

— Стереоскопический, цветной, малогабаритный, со встроенным ароматизатором.

Мы целовались до бесконечности. Пескарики таращили на нас глаза. Все деревья аплодировали, а коричневая с белым корова подошла к краю реки, чтобы понаблюдать с благосклонной важностью. Мы дали ей оставшийся сандвич. Она съела его с достоинством баронессы. Потом мы пошли обратно к машине. Тони взяла меня за руку. Ее пальцы впились в меня. Ее темные глаза прожигали мою душу.

— Будь осторожен, — предупредила она.

Я знал, что должен быть осторожен, но и должен был это сделать. Я должен был узнать. Они изменили меня — Круслов и его руки, сырая камера, мертвая девушка. До того, как я изменился, я мог сказать, что меня это не касается. Но, изменившись, больше втянулся в жизнь. Это как с Джоном Донном и его рассуждениями о том, что ни один человек не может быть островом.

Смерть подступила совсем близко ко мне, ее черные газовые крылья слегка коснулись моего лица. Я не мог сказать себе, что все позади, пока у меня оставались эти мучительные сомнения. Не мог допустить, чтобы Додда Рэймонда похоронили с этим клеймом.

Но должен быть осторожным. Потому что теперь у меня есть Тони.

Существует не много мест, где человек может испачкать руки пылью прошлого. Расставшись с Тони — совершенно безутешной, но все понимающей, я пошел в Уорренскую общественную библиотеку. Она была того же возраста, что и полицейский участок. Молодая особа, которая пришла мне на помощь, была одета в белый ангорский свитер, который силился вместить две самые необъятные, самые огромные, нереальные груди, которые я когда-либо видел. Библиотекарша вышагивала позади них спортивной походкой, используя их как оборонительное оружие. Интересно, как это, глядя на них, кто-то еще мог помнить, зачем сюда пришел? Казалось, эти невероятные атрибуты млекопитающих жили собственной жизнью, внушая тем, кто их видел, благоговение и ужас.

Запинаясь, я тем не менее умудрился задать вопрос насчет архивов старых газет. Она показала грудями на боковую лестницу и сказала, что там у них есть кабинки с проекторами для микрофильмов и девушка, которая мне поможет. Я поднялся по лестнице.

Девушка наверху оказалось иной конструкции, с комплектом нормального оборудования. Она объяснила мне, как у них все устроено, и заявила, что если я знаю, что мне нужно, то она принесет мне необходимые пленки. Я ответил, что не знаю точно, что мне нужно, но выразил желание просмотреть все пленки, которые вчера днем смотрел мистер Додд Рэймонд. Девушка исполнилась скепсиса и утратила всякую охоту мне помогать. Она слышала про мистера Рэймонда и сразу же вспомнила это имя. Пришлось признаться, что я не из полиции. В конце концов девушка отошла, чтобы заглянуть в регистрационные записи, а вернувшись через несколько минут, с ледяной улыбкой облегчения сообщила, что мистер Рэймонд ничего не заказывал. Это было то, чего я ожидал. Мисс Лед сохранила свои владения незапятнанными.

Я поблагодарил ее, спустился обратно по лестнице и, покидая библиотеку, не отказал себе в попытке бросить последний взгляд на мисс Ангору. Но та исчезла.

Редакция газеты «Леджер» размещалась в трехэтажном вытянутом, почти новом здании из желтовато-коричневого камня и алюминия. Над главным входом в бронзе было что-то начерчено насчет свободы прессы. Я добрался туда в начале шестого. Сотрудники редакции с нормированным рабочим днем уже расходились. Из боковой аллеи выруливали грузовики с последним выпуском газеты.

Девушка за конторкой на первом этаже перестала краситься малиновой помадой на время, достаточное, чтобы сказать мне с точно дозированным пренебрежением, что уже поздно и, скорее всего, я уже не смогу найти то, что мне нужно, на втором этаже.

Хранилище газетных подшивок располагалось в маленькой комнате рядом со справочным отделом. Энергичная смуглая маленькая девушка с искусственными бриллиантами в оправе очков внимательно посмотрела на меня и велела мне самому достать то, что мне нужно.

— Вы ведете какой-то учет тех, кто этим пользуется?

— О нет, старыми газетами уже никто особенно не пользуется, разве только сотрудники отдела новостей время от времени. В общественной библиотеке есть все номера на микрофильмах начиная с 1822 года, когда «Леджер» начал выходить как еженедельник. Почему бы вам не воспользоваться ими? Это удобнее и чище.

— Ну, раз уж я здесь...

— Ладно. Обращайтесь со старыми экземплярами осторожнее, хорошо? Они очень ломкие.

— Я буду осторожен.

Девушка оставила меня в маленькой комнатке. Все годовые подшивки были переплетены и занимали целую стену. Мне предстояло выяснить, каким томом интересовался Додд Рэймонд, — если моя догадка была верна. Я нашел выключатель, которым регулировалось верхнее освещение, и придвинулся поближе к подшивкам. Тома последних лет не особенно запылились. Я переместился на годы назад. Один том выделялся на фоне остальных тем, что с его корешка осыпалась большая часть пыли. Я вытащил его и принес к столу.

В тот самый момент, когда я его разложил, вошли два человека, настолько поглощенные горячим спором о «Гигантах», что едва взглянули на меня. Они достали один из последних томов, разложили его и стали переворачивать страницы с молчаливой сосредоточенностью. Потом один из них ткнул большим пальцем в газетный лист и сказал:

— Ха!

— Ну ладно. Значит, я ошибался.

— Так что с тебя причитается.

Они положили подшивку обратно и ушли. Я принялся листать свой том. Бумага пожелтела, углы страниц были ломкими, шрифт казался диковинным по сравнению с современными.

Полчаса спустя, пролистав две трети тома, я нашел то, что искал. Внимательно прочитал. Оказывается, тогда это вызвало целый всплеск публикаций.

Я прочитал все. Последним отголоском произошедшего была короткая заметка на восьмой странице, в которой говорилось о переводе миссис Рольф Олан из местной больницы в частную психиатрическую лечебницу в соответствии с судебным решением.

Я откинулся на спинку кресла, придвинул ближе пепельницу — банку из-под орешков — и закурил сигарету. Это была невеселая история.

В октябре, в четверг в два тридцать, Мэри забрал из частной начальной школы, где она училась, шофер Оланов, который водил машину миссис Олан. Маленькая девочка вбежала в дом. Она заметила на аллее автомобиль отца, и ей не терпелось с ним увидеться. Ее маленький брат спал. Кухарку и горничную по четвергам отпускали после обеда. Мэри зашла в парадную дверь. Ее мать, Надин Прайор Олан, стояла на нижней ступеньке главной лестницы и держала в руке окровавленный кухонный нож. Ее муж лежал на спине, на полу перед ней, пораженный в сердце, мертвый. Надин Олан пребывала в состоянии тяжелейшего потрясения и была не способна отвечать на вопросы.