Дети окраин - Грозная Кира - Страница 17

О чем ещё можно мечтать в начале жизни?

Разве что о друзьях. Без них счастье какое-то неполное.

Пашка давно не проявлялся. Да и что ему делать среди пелёнок, памперсов, бутылочек и детского плача? Друзей юности – богемных подружек и бородатых хипповатых приятелей – я растеряла, выйдя замуж за Алексея, их давно уже выдуло из моей жизни, как бумажных кукол порывом ветра через форточку из комнаты маленькой девочки. В тот период я не грустила о прошлом. Нужно смотреть вперед, а не назад. И обзаводиться новыми друзьями – семейными и «правильными», и обязательно с детьми. Пусть и нашим мальчишкам компания будет.

Павлик, как и ожидалось, оказался особенным ребёнком. Он почти не кричал и не плакал, и у него было серьёзное, осмысленное лицо. Он словно испытующе смотрел в душу каждому, кто склонялся над его кроваткой или коляской. И люди удивлялись этому взгляду – называли его «нездешним», «взрослым», «проникновенным». А иногда, присмотревшись к кому-то, Павлик вдруг так же осмысленно и «взросло» улыбался, как будто узнавал поистине родное, симпатичное ему лицо.

С рождения у Павлика – длинные, тонкие пальцы. Как у пианиста. У маленького Володи, помню, были мультяшные, толстенькие, растопыренные пальчики на ручках и ножках. А у Павлика – узкие и длинные ступни, узкие ладони – и пальцы, такие длинные и гибкие, что фаланги прогибаются, как будто крошечные ручки берут аккорды на неведомом нам музыкальном инструменте…

Первое лето его жизни мы провели почти вдвоём. Володю сразу после переезда увезли на дачу родители мужа. Алексей мог бывать со мной и младшим сыном только вечером или по выходным. Я же все дни проводила с Павликом в Удельном парке.

Лето стояло жаркое и душное. Павлик лежал в коляске в трусах и в крошечной кукольной кепке, и постоянно пил воду из бутылки с соской. Как и предсказывала моя знакомая Ольга, патронажная сестра, навестившая нас, посоветовала «не поить грудничка водой», поскольку «в грудном молоке есть всё необходимое».

«Сама не пей», – мысленно желала я патронажной сестре всякий раз, когда стрелка термометра подбиралась к тридцати градусам, а Павлик искал губами соску и, захватив её ротиком, жадно пил воду.

Наши одиночные прогулки были долгими и спокойными. Когда Павлик засыпал, я учила английские слова (мои карманы были набиты бумажными карточками с формами глаголов) или читала, или записывала в блокнот очередные стихи. Но душе чего-то не хватало.

Навстречу то и дело попадались женщины с колясками; они ходили по двое, по трое или большими группками. Я скучала по общению. Пару раз с тоски выбиралась к школьной подруге Ульяне, тоже молодой маме. Но к ней нужно было ехать с коляской через весь город.

А потом с дачи привезли Володю.

Я запомнила гиперактивного, всюду лезущего рослого мальчика, которого в прошедшую зиму вместе с тяжёлыми санками с трудом утаскивала с проезжей части улицы. Растущий живот мешал воспитательному процессу. А Володя обижался, что ограничивают его свободу, и оглушительно орал. И мне, уже привыкшей к идиллии с Павликом, от воспоминаний этих становилось страшно: наш крикун вот-вот приедет! Я делилась своими страхами с мужем.

– Ты что это, – удивлялся Алексей, – совсем сбрендила? Вован – тоже твоё дитя…

Опасения развеялись в день возвращения Володи в родительский дом. Теперь это был не по годам разумный говорящий мальчик (до отъезда он произносил только отдельные слова).

Сразу после того, как мы с Алексеем обняли и поцеловали своего старшего сына, я подвела его к кроватке, в которой лежал Павлик. Володя, забывший на даче, что дома его ждёт новый родственник, настороженно смотрел, как Павлик дрыгает ножкой, булькает, тянется ручками к веренице погремушек, подвешенных перед его личиком, бьёт по ним, меняется в лице. Вот в поле его зрения оказался Володя, и Павлик, забыв про погремушки, стал изучать незнакомого человека, наклонив голову и наморщивши лобик. И улыбнулся!

– Володя, посмотри! Это – твой брат Павлик! Ты его помнишь? Твой брат лежит.

Володя посмотрел, насупился – и вдруг взгляд его осветился узнаванием: он вспомнил!

– Ну, ну, – подбадривала я, – скажи, сынок: «Лежит брат».

И Володя, улыбнувшись, проговорил с нежностью и, как мне показалось, с гордостью:

– Ивит бат!

Старший брат признал младшего! О чём еще можно мечтать?

Володя заметно повзрослел за лето, проведённое на даче. А жившая с ним тётя Нина заметно похудела, у неё даже обозначилась талия.

– Чему тут удивляться, – смущенно отмахивалась она в ответ на наши комплименты, – всё лето за Вовочкой туда-сюда…

Как-то я вышла с Павликом во двор, где Алексей выгуливал на детской площадке Володю. Тот катался с железной горки с другим мальчиком, таким же круглоголовым, как наш сын, и чем-то похожим на него. У песочницы столпились мамаши, а над оживлённой группой возвышался Алексей. Он внимательно слушал кого-то, невидимого мне.

Я подошла и услыхала задорный пацанский голос:

– …Я ей говорю: я тебе личико попорчу! Меня уже пытались убить. И ты, дешёвка, не бери меня на понт!

«Кто это там такой крутой?» – подумала, пробираясь поближе. И увидела, кто. Смазливый парнишка невысокого роста. Темные волосы, модная стрижка, кожаные штаны, кроссовки. Полыхают чернющие глаза. На поясе – мобильный телефон в целлофановом чехле – роскошь, мало кому доступная. Правда, у Алексея мобильник уже был – но тут, сразу видно, модель подороже.

И вдруг резануло: девушка это! Никакой не пацан, а красивая – и однозначно эмансипированная – девушка. То-то Алексей стоит, уши развесил!

– …В общем, мы с этой Юлей чуть друг другу в волосы не вцепились. Смотрю, её муж бежит, отставник. Кулаки сжимает, бычится. А я ему спокойно так: давай, ударь женщину! Тебя этому в ВДВ учили? Я уже пуганая – меня в Баку заживо сжечь пытались, а таких быков, как ты, мой отец на зоне строит!

– А он что? – нетерпеливо выспрашивали девчонки, и даже ногами сучили от предвкушения подробностей дворовой «разборки».

– А что он? Забрал свою Юлю-массажистку, и смотались. Струсили!

«Крутая» девушка цыкнула зубом, в её руке появилась пачка «Салема», она вытащила и сунула в рот сигарету. И тут моя рука, независимо от моей воли, метнулась к карману и с готовностью вскинулась, почти салютуя, поднося зажигалку!

Чернющие глаза скользнули по мне с интересом. Щелчок. Аккуратная голова с красиво подбритым затылком склонилась к моей руке. Вдох… выдох…

У меня закружилась голова. Возможно, от ментолового дыма.

– Ляля, – представилась она после двух затяжек. – А тебя как звать?

– Вика.

– А это – твой муж? – она кивнула в сторону Алексея, который, смущенно посмеиваясь, тут же рядом уши грел.

– Ага…

И, не знаю, откуда набралась дерзости – выпалила:

– Как он тебе?

Ляля усмехнулась и беззастенчиво осмотрела моего мужа:

– Ничего… сойдёт.

Алексей покраснел – наверное, от удовольствия, и мы все засмеялись.

– Вот она, – пронеслось в толпе.

Мимо, с насмешливой улыбкой, с «косым» каре на один глаз, проскользнула массажистка Юля, соседка по дому из третьего подъезда. Полуобернулась к нам и, проходя мимо, послала Ляле воздушный поцелуй. Мне показалось – или не показалось? – что её губы прошелестели почти ласково: «Дурочка.»

– Прахады, прахады, дарагая! – ломая язык и обыгрывая свою явную принадлежность к нацменьшинству, выкрикнула Ляля.

И воспроизвела красноречивый жест рукой, резко согнув ее в локте.

Волна смеха проводила уходящую женщину до самой арки.

Тут из-за Лялиной спины высунулась… почти полная её копия! Впрочем, не совсем: и нос чуть длиннее, и волосы с рыжим отливом, хотя стрижка такая же: затылок подбрит, виски удлинены. Явно подражает Ляле.

– Аля, – сказала ей Ляля, – я домой заскочу. Покарауль Лёвушку и того мальца, который с нашими балуется. Это вот её, Викин.

Аля с готовностью кивнула, затем, бросив взгляд на детскую площадку, чертыхнулась и понеслась к горке, с которой Лёвушка и Володя, визжа от смеха, пытались столкнуть какого-то мальчика: