Дети окраин - Грозная Кира - Страница 18

– Лев, Егор! А ну прекратите драться! Накажу! И ты, мальчик, не дерись!

– Егор – дружбан моего Лёвы, Алин сын. Аля – подруга моя. С тех пор, как мы сюда въехали, уже несколько месяцев как родные, – объяснила Ляля, перехватив мой взгляд.

– А по возрасту одногодки? – спросила я.

– Нет, Аля моложе на восемь лет.

– Да я не про вас, а про детей, – смутилась было я.

Но тут же, перебив себя, переспросила:

– Как – на восемь лет? А тебе сколько?

– Мне-то уж тридцать первый год, – усмехнулась Ляля.

Ну и «пацан»! А по виду не скажешь, что она такая… зрелая.

Тут я вдруг осознала, что я делаю: провожаю Лялю до подъезда! Кстати, подъезд у нас оказался общий.

– Заходи, – предложила Ляля. – Аля смотрит за пацанами, твой муж – за младенцем. А мы с тобой кофейку попьём.

И я пошла за ней, даже не предупредив Алексея. Где-то на уровне второго этажа подумала: кажется, мое счастье становится полным!

– Ляля, я случайно услышала, – решилась спросить (язык ведь чесался), – что ты упоминала отца. Он работает на зоне?

Неужели «силовик», как мы с Алексеем?

– Мой отец – рецидивист, – сказала Ляля, как о чем-то обыденном.

Я не стала уточнять, что там у отца за «рецидивы» (явно не любви к ближнему). Срочно нужно было задать другой вопрос, чтобы отвлечь от собственной бестактности.

– Ляля, а из-за чего вы ругались с Юлей?

– А, – она махнула рукой, не оборачиваясь, поднимаясь по ступенькам впереди меня. – Ей урок. А то… Пальцы – веером, причём и на руках, и на ногах!

В общем, вразумительного ответа на свой вопрос я не получила. Ни тогда, ни потом.

В тот же день Алексей, в сопровождении ликующих Володи и Лёвушки, принёс из дома тарелку недоеденной пшенной каши и шмякнул её на сияющую крышу «Джипа» Юлиного мужа, отставника!

– Это машина плохого дяди, – объяснил он мальчишкам двух с половиной лет от роду, – а плохих надо воспитывать. Поняли?

– Пояли, пояли, – радостно закивали малыши, и даже в ладоши захлопали, когда к машине густой стаей (не сказать – табуном) слетелись помойные голуби.

Кстати, Алексей позже повторял свою «шалость» с пшенкой, продолжая воспитывать отставника, в чём мальчишки ему охотно ассистировали.

Володя и Лёвушка родились в один день. Удивительное совпадение! В раннем возрасте они ещё и были схожи между собой. Их иногда путали собственные бабушки.

Конечно, мальчишки стали лучшими друзьями и вместе пошли в детсад.

Что касается Лёвушкиных родителей. Это оказались те самые друзья, о которых я мечтала, когда грезила о переезде на новую квартиру!

Симпатяга Саша был обычным русским парнем: не идиот, но и не особо умный, среднеспециальное образование, «подкован» на уровне современного телевидения. Средняя внешность, джинсы и куртка добротные. Вот весь портрет – добавить нечего. В компании с ним было тепло, он никогда не скандалил, не тупил и не «перебирал». При этом не помню, чтобы Саша хоть раз сказал что-то внятное. Не промычал, а именно сказал.

Зато Ляля была необычной – и нерусской девушкой. В действительности ее звали – Лала, она проговорилась как-то и больше к этой теме не возвращалась. Лала, то есть Ляля, была армянкой из Баку. Когда я на неё смотрела, я думала, что это о ней – вернее, о прапрабабушке её – писал А. П. Чехов в рассказе «Красавицы». Там герой, оказавшийся в горном армянском селении, пережил настоящее потрясение, увидев красавицу – простую армянскую девочку, даже не подозревавшую о том, какой дар – или проклятье – она получила при рождении, и какой силой воздействия на людей обладает её удивительная красота.

Осознавала ли Ляля, что она – не такая, как все? Конечно, понимала, что она красива, но знала ли масштабы своей чудовищной красоты, которую не сумели угробить замужество, роды и жизнь в блочном доме-корабле, среди убогих новостроек?

Саша её обожал. Для него решение жениться было сродни героизму. Сашу пожирали хвори: язва, панкреатит, цирроз. Но он не хотел менять работу – он колымил на стройке, зарабатывал деньги для жены, тратил остатки здоровья на нее. И когда Ляля вытаскивала его, всегда вялого, «посидеть в компании», он хмуро смотрел из угла, как жена с кем-то флиртует, хохочет, показывая ослепительные зубы (во дворе девчонки обсуждали ее улыбку: «наверное, металлокерамика»).

Более-менее охотно Саша ходил к нам. Появлялся вместе с Лялей и послушно сидел и дремал до полуночи. Ровно в двенадцать, как оборотень, вдруг вскакивал, торопил Лялю, и они уходили, унося Лёвушку, успевшего заснуть на диванчике в нашей детской.

Когда я отводила Володю в садик, Павлик ещё крепко спал: у него был здоровый сон, он не путал день с ночью, и просыпался, когда я, переделав утренние дела, была уже готова с ним тетешкаться.

Каждое утро мы с Володей ждали Лялю и Лёвушку на лестничной площадке. Слушали, как Ляля грозно окликает сына, поторапливая его: «Лев!» И ещё грознее: «Лее-эв!!» Испуганный Лёвушка, встрепенувшись, начинал суетиться, одевался и обувался, роняя свои вещи. Наконец, они выплывали из квартиры. И мы шли, они – впереди, мы – позади. Лёвушка всю дорогу выворачивал голову, оглядывался на Володю, словно боялся, что тот отстанет и не придет в садик вместе с ним.

По дороге домой я стреляла у Ляли сигарету. Курили, с удовольствием смакуя первые утренние затяжки. К вечеру курение превращалось в каторгу, никакого удовольствия – только глотку драло от десятой, а то и двадцатой по счету сигареты. Но первая утренняя затяжка – блаженство!

Вернувшись домой, мы заходили к Ляле, выпивали по чашке кофе, а потом я спешила к себе. Если Павлик ещё не проснулся, значит, пора будить его. День должен протекать в привычном ритме, нигде не «провисая».

Остаток дня съедала бытовуха. Вечером приходил с работы Алексей, иногда трезвый, а иногда и нет. В «нетрезвые» вечера он чаще был благодушен, с порога умилённо рычал: «Где Павлик?» Оказавшись у кроватки, вынимал младенца, строго и взыскательно глядевшего на него чёрными глазками, тискал, дурашливо пищал: «Пьявлик, Пьявлик!»

Ужинали тем, что «Бог послал». И – я даже не отходила ко сну, я в него просто вываливалась.

Зато какими праздниками становились те вечера, которые мы проводили с Лялей и Сашей! Собирались у нас, потому что квартира побольше. Мы с Лялей готовили ужин. То есть, готовила в основном она, а я ассистировала. Ляля была превосходным кулинаром. Остаток вечера сидели за роскошным, по нашим меркам, столом, ели, пили и трепались. Дети играли в соседней комнате. Всякий раз после этих игрищ мы выгребали из-за Володиной кроватки два-три мешка поломанных игрушек.

Недели и месяцы текли однообразно и тупо, и ничего не менялось в жизни – разве что дети в размере увеличивались. Дел по хозяйству было много, но и они были однообразные, монотонные и предсказуемые. И к вечеру я выматывалась этим однообразием. Теперь, стоило Алексею вернуться с работы, я прямо в прихожей совала ему в руки Павлика и убегала из дома.

Звезды мрачно смотрели в обшарпанный двор. Я проходила мимо помоек, неказистой детской площадки, выходила через арку и шла к метро «Пионерская», где клубилась жизнь, казавшаяся издалека соблазнительной. Потому что там выпивали, смеялись…

Впрочем, вблизи жизнь эта оказывалась такой же неказистой, как моя собственная. Нет, ещё хуже, – потому что я если и была маргиналом, без цели и надежды что-либо изменить, то меня можно было смело отнести к маргинальной элите! Я много читала, сочиняла стихи, пыталась даже писать диссертацию, на что не каждый замахнется. Все это возводило меня в собственных глазах в статус людей деятельных, целеустремленных. И не беда, что мои стихи того периода были кошмарны, а диссертация вскоре оказалась заброшена лет на десять. Все равно я была особенной, и, конечно, искала особенного времяпровождения, с душещипательными разговорами о вечном, о литературе и культуре. И среди шалманов и забегаловок мне скоро становилось еще тоскливей, чем дома. Поэтому, пройдя пару кварталов, выкурив одну-две сигареты, я возвращалась домой.