Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 13

Вечером повар отпустит его домой раньше обычного. Про его ночь я знал все и не мог сделать ничего: пацану предстояло пройти ее и вырасти в того, кто прикроет мне спину. Дешевый из меня волшебник. Сто баксов — и лети… Если только мои деньги не изменят его будущее… Блин, сглупил.

А потом я увидел Лизу Авербух, моего будущего контролера и… ну, скажем так, друга-любовницу, и рекогносцировка кончилась.

Она сидела на бортике бассейна со стаканом, в котором таяло что-то полосатое, и смеялась, запрокидывая голову, а загорелый тип в белом поло, с часами ценой в вертолет, наклонялся к ней все ниже, как подсолнух к солнцу.

Я поймал себя на том, что стою и прикидываю, что сломать этому подсолнуху в первую очередь.

Гениально! Рокотов. Ревновать женщину, которая познакомится с тобой дай бог через месяц, к мужику, которому до потери души осталось часов десять. Расскажи кому — санитары переглянутся.

Подходить было нельзя. Лиза значилась в том же списке, что Папаша с Волошиным, только с другим знаком: не трогать, потому что без нее не будет ни клана, ни контролера, ни той женщины, которая кладет ладонь на теплую обшивку корабля и говорит: «Он спит». Ей предстояло прожить все как было. Лучшее, что я мог для нее сделать — пройти мимо.

Я и прошел почти впритирку, спиной чувствуя ее взгляд.

Значит ли приступ моей ревности, что привязанность к ней — нечто большее, чем навязанное системой чувство к своему контролеру?

— Твоя? — спросила Маша, от которой, оказывается, ничего не укрылось.

— Будет. Через месяц.

— И одновременно Карина наша прибитая на голову — тоже твоя?

— И она, — не стал скрывать я.

— Дурдом по тебе плачет, муж дуры, — с уважением сказала Маша.

В «Эвелин» мы вернулись к десяти. Карина уже несла вахту в лобби при двух чемоданах и розовой косметичке и встретила Машу взглядом разгневанной суккубы. Я усадил обеих за столик, взял шампанского и в третий раз рассказал, как сорвал куш в казино, — с каждым витком история обрастала подробностями и нравилась мне все больше.

В 23:25 Маша Шевченко положила палец на камень.

Перстень дернулся и налился теплом, и первым делом я потянулся к нему мысленно. Кольцо отозвалось — не системкой, а ощущением ноши. Осмысливать было некогда, окно закрывалось, потому я накрыл Машину руку ладонью — палец ее все-таки дрогнул, самую малость — и вдавил камень перстня.

Машу свернуло и втянуло в перстень. Двое. Надеюсь, что их там двое, потому что проверить инвентарь кольца я не успел… но успел заметить, что там больше сотни килограмм!

Килограммов пятьдесят пять, не больше — Маша. Плюс шестьдесят восемь килограммов Карины, которая тоже была там, в остановленном времени.

Стазис пережил сброс, и вчерашний день был прожит не зря! Меня накрыло таким облегчением, что я едва не сел там же, посреди лобби.

В 23:26 у стойки регистрации осел на пол мужчина в гавайке. Бокал в его руке разбился, кто-то засмеялся — мало ли, перебрал человек. В животе у человека урчало. Кроме меня, никто не понял, что происходит.

А сквозь нечитаемые символы пробуждающейся системы, с трудом, по слову, пробилось голосовое сообщение:

— … Ден!.. слышишь… прошло пять мин… держ…

Лиза. Или Вика, не разобрать, но голос вроде женский. Пять минут. У них там, в настоящем, прошло пять минут, когда здесь — целых три моих дня. Получается, примерно полторы минуты на петлю.

Петлевая Карина сидела в кресле, обняв косметичку, и смотрела на входные двери: ждала то ли меня, то ли машину, которой не будет. Впервые за все эти дни мне стало ее жалко без всякой злости.

— Прости, родная, — сказал я. — Твоя копия в надежном месте.

Мир потек цветными пятнами раньше, чем она обернулась, и меня привычно втянуло в черноту.

Пять минут, думал я в этой черноте, если в ней вообще можно думать. Пять минут за три дня. До Третьей волны, по моим меркам, вагон времени. Сотни прогонов петли. Да я тут свихнусь, это же год-полтора мне тут куковать! Сотни пятнадцатых ноября, если понадобится.

Как же хотелось пропеть голосом Шуфутинского: «Я календарь переверну — и снова пятнадцатое ноября». Мой персональный Шуфутинов день.

Пахло лавандой, Карина за стеной выводила свои три ноты и сбилась на третьей, а рыжая Австралия никуда с потолка не делась.

— Рокотов, ты живой там? — крикнула Карина.

— Более чем, — отозвался я и впервые за три витка не стал вскакивать, пропел: — Я календарь переверну и снова это ноября…

А дальше: Икс-третий, покладистая Карина, разговор с Витьком-выживальщиком и — «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

В той жизни у меня был хронический недосып. Передо мной стояло столько задач, что голова пухла, и самым сокровенным желанием был отдых, я радовался и десяти минутам, когда можно просто перевести дыхание, а не отбиваться от злодеев или кого-нибудь убивать.

Расчеты я прикинул еще в черноте, а за завтраком все рассортировал по минутам, и выходило по-любому хорошо.

Я съел яичницу, заказал вторую, взял кофе и еще кофе, а потом ушел на пляж и полчаса кайфовал: плавал, нырял, просто лежал в теплой утренней воде, смотрел, как ползут блики по белому песку. До чего же хорошо! На задворках сознания крутились сомнения, вопросы, то и дело прорывался главный: как отсюда выбраться?

Но я отгонял его. Подумаю об этом завтра. Может, получу немного информации оттуда. Вдруг время контакта двух реальностей будет увеличиваться, я начну больше успевать и смогу вылезти обратно усилием мысли?

А поскольку каждый день может стать последним, нужно поспешить и быть осторожным. Нельзя же все время этот день выжимать — можно иногда в нем и просто пожить.

Было у моей арифметики, правда, и второе дно: если выход не найдется, таких неспешных утр у меня впереди сотни. Одно и то же утро. Одна и та же яичница. От второго дна я отгородился второй чашкой кофе.

Витька я отработал между яичницей и пляжем — любой виток может оказаться тем самым, который засчитают, и пусть в нем Света будет с мелкашкой. Карину нейтрализовал «Икс-третьим» — операция заняла время, за которое чайник не успевает закипеть.

У лифта мне навстречу прошла Маша — свежая после сна, с полотенцем через плечо. Она скользнула по мне взглядом, как по фикусу, и проследовала к бассейну. Настоящая Маша сидела у меня на пальце, в двадцати семи кубометрах остановленного времени, а эта шла загорать. Я посторонился и промолчал. С этим днем вообще стоило быть осторожнее: начни я здороваться со всеми, кого спас, меня упакуют раньше полуночи.

В «Кали» я вошел в полдень. Семен Семенович Болотов у стойки рассказывал Рамизу про рыбалку на Оби, и я уже знал, на каком слове он расхохочется. День сурка чудовищно экономит время на знакомствах.

Яна лежала в шезлонге с Бегбедером. Не с Фредериком, с его книгой. Я уселся рядом на пустующий и обратился к ней:

— Добрый день. Не помешаю? Я по работе.

Она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня без испуга и без интереса.

— Денис, бренд-агентство, — представился я и вспомнил, что работал продажником и умею убалтывать народ. — Ювелирный дом выводит на рынок «кольцо желаний», и нам нужна ночная контент-съемка: веселящиеся люди, луна, подсветка бассейна, живые лица вместо студийных. Гонорар наличными, аванс сейчас, съемка в 23:20, здесь же, у бассейна. Вы модель, я угадал?

— Угадал, Денис, — сказала Яна. — А почему ночью?

— Золотой час луны.

— Золотой час — это про закат вообще-то. — Вика возникла у шезлонга из ниоткуда: пройти мимо разговора о деньгах она не могла физически.

— У луны свой, — отрезал я тоном, не допускающим возражений. — Про него мало кто знает, поэтому и платим.

— И сколько? — спросила Вика.

Я назвал нелепое число:

— Три миллиона… рублей.

Яна кивнула. Вика фыркнула:

— Смешно. Умножай на два, и я подумаю.

— Умножаю, — легко согласился я, и Вика заметно расстроилась, что не запросила втрое.

Настя подошла, когда подруги уже согласились, потопталась за Викиной спиной и спросила тихо: