Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 17

Место не значило ничего. Дверь не открылась ни на сантиметр. Сброс петли достал меня в глуши так же буднично, как доставал в Маниле и в «Кали», и от этой будничности хотелось выть…

Девятый виток я потратил на кольцо.

Идея пришла в черноте и до утра казалась гениальной: если содержимое «Сухого колодца» переживает сброс — надо самому спрятаться в кольцо. Пересидеть сброс в стазисе, где время стоит и куда петля, судя по Карине с Болотовым, не дотягивается. Вынырнуть уже по ту сторону. Ну или хотя бы понять, что будет.

День я провел как примерный житель петли: для разнообразия «Порш Кайен» Карине, звонок Витьку, даже Кукушкину покивал издали для алиби. А вечером заперся в номере, сел на кровать и в 23:29, когда камень налился теплом, накрыл его пальцем второй руки и скомандовал:

— Меня! Внутрь!

Кольцо отозвалось пропорционально уменьшенной тяжестью — триста пятьдесят кило, все на месте, — и больше ничем. Я скомандовал еще раз, зло, по слогам, как дают команду собаке, которая все понимает, но прикидывается бестолочью. Камень теплый, окно открыто, пятеро внутри — а шестого, владельца, дверь не пускала.

Логично, если подумать. Пространственный тайник, который может проглотить собственного хозяина вместе с ключом, — это не артефакт, а анекдот. Из разряда «как впихнуть невпихуемое?» Жнецы такие анекдоты не выдумывают.

Мир поплыл, и я поплыл вместе с ним. Где-то на границе черноты меня накрыло то, от чего я бегал уже который виток.

Клетка. Это не день сурка, это, мать ее, хренова клетка, беличье колесо! Все, что я люблю, она пускает внутрь — Карину, Машу, Болотова, хоть весь остров до полутонны. Наружу она не выпускает ничего. Даже в собственный карман меня не пускает. Я могу быть здесь кем угодно — миллионером, пророком, спасателем, — и не могу одного: перестать здесь быть.

То есть существует единственный способ, но я еще пожить хочу… Хотя стоп… А это вариант?

Но прикончить себя рука не поднялась, а потом и время закончилось.

Утром десятого витка я проснулся злой, как черт, и решил, что раз день все равно сотрут, можно один раз пожить так, как я действительно хочу, потому в сценарий этого дня я не вмешивался, «Икс-третий» Карине не предлагал, да и вообще ничего не предлагал, не считая одного неприличного предложения, от которого она гордо отказалась.

А чего я хочу на самом деле? При мысли об этом кулаки сжались.

Начну я с мудака, который пил из меня деньги через Карину. С Кукушкина.

Сеанс возвышения духа через тактильность шел по расписанию: два десятка людей в халатах у бассейна, в центре — Еремей с раскинутыми руками, матушка-вода, три стихии. Я подошел к бортику, дождался, пока паства разлепит веки, и громко пропел:

— По крыше сползает старик Козлодоев, пронырливый, как коростель.

Дамы обернулись. На лицах одних застыло недоумение, на лицах вторых — любопытство. Карина разинула рот и наливалась дурной кровью.

— Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель. То есть в кошелек, — последнее я добавил от себя.

— Рокотов! — выпалила Карина. — Ты рехнулся⁈

Я прокричал:

— Минуту внимания! Хочу представить вам светило космоэнергетики. Еремей Кукушкин, пятьдесят девять лет, уроженец города Урюпинска. Судимость за мошенничество погашена. Молодость лица поддерживает не эманациями, а уколами, деньги на которые берет из ваших взносов. Вопросы?

Воцарилась такая тишина, что было слышно, как в бассейне булькает вода. Кукушкин медленно и величаво, как и положено гуру, поднялся с бортика и смиренно сказал:

— Я очень рад, что ты открылся миру, брат. Но зависть — это яд, и пить его тебе…

Договорить я ему не дал, потому что у меня зачесались кулаки. Я взял гуру за грудки и макнул в матушку-воду. Со всеми тремя стихиями сразу.

Дальнейшее я запомнил урывками: визг паствы, Карина с открытым ртом, второй заход Кукушкина на глубину, мой кулак, впечатывающийся ему в нос. О, как мне в этот момент было кайфово! Как если бы я был лисом, ворвавшимся в курятник, пьяным от запаха крови! Как если закрыть ипотеку и раздать все долги, и в этот же самый момент тебя ублажают сразу пять жриц любви одновременно, и даже не спрашивайте как, это моя личная фантазия, таким не делятся.

Развернуться мне не дали. Налетела охрана отеля, мне заломали руки, и затолкали меня в полицейский пикап. К обеду я сидел в обезьяннике полицейского участка Мабанлока, и это было не самое плохое место на острове: вентилятор под потолком, лавка, компания. Компанию мне составляли пьяный австралиец, у которого из всей биографии осталось слово «Сидней», и тихий местный воришка, укравший, если верить его жестам, что-то размером с курицу. Мне показалось, что я даже припомнил его лицо — был одним из зрителей на арене «Псов», когда я там бился.

Эдмон Дантес в замке Иф хотя бы знал, за что сидит четырнадцать лет. Я сидел за правду о Кукушкине, и сидеть мне оставалось часов десять, но сколько отбывать срок в дне сурка? Но и позитивный момент в ситуации был: новый опыт! Я никогда в жизни не попадал в полицию за битие морд. И вообще, был слишком законопослушным.

Будет прикольно, если на допрос меня поведут к Вечному. Предложу ему взятку и посмотрю, насколько он чтит закон, но никто нами не занимался, будто бы филиппинский бюджет был переполнен и никто не хотел поживиться.

В 23:25 австралиец перестал бормотать про Сидней и мягко сполз с лавки, будто из него вынули батарейки. Воришка кинулся к нему, затряс за плечо и забормотал обеспокоенно по-филиппински. За решеткой, в дежурке, ткнулся лицом в бумаги сержант. Вентилятор крутился. В животах на два голоса урчало.

Жатва пришла в обезьянник городка Мабанлок, и из всей камеры душу оставили только мне — человеку, который единственный знал, что происходит, и единственный не мог ничего сделать.

Перстень ожил, но поместить в стазис было некого. Сквозь строку значков пробилось встревоженное:

— … Ден?.. что у теб… пульс…

Пульс. Они там видят мой пульс? Или что-то вроде показателя «активности»? Видимо, поняли, что мне нехорошо. Я стоял у решетки, смотрел, как урчит на полу воришка, и вместо ответа думал о том, о чем запрещал себе думать девять витков подряд.

Я не знаю, какой виток запишется, а оттого живу так, будто фиксируется только последний, идеальный, а остальное — черновики. А если нет? Если правила петли однажды решат, что хватит, и оставят в реальности вот это — Кукушкина с сотрясением, меня в клетке, Свету с Ваней, до которых Витек и не доехал, потому что я с утра был занят озвездюливанием Кукушкина?

Мир поплыл. Сердце замерло и сорвалось в галоп. Впервые за много витков было страшно оказаться возле броневика Мигеля.

После перезагрузки подумал, что, по-хорошему, наутро следовало посыпать голову пеплом и вернуться к черновикам. Я и собирался. Честно. Я даже отработал Витька с особой тщательностью, двумя сообщениями вместо одного.

А потом не выдержал. Тигр-людоед, вкусивший человечины, приходит к человеческому жилью снова и снова. Так и мне, вкусившему крови, хотелось еще.

Потому я пересекся с Максом, дал ему пятьсот баксов, рассказал историю про бандитов и блондинку, попросил обзвонить айтишников соседних отелей и выяснить, где поселились двое русских, лысый здоровый и бородатый в наколках, Волошин и Шапошников.

— «Маглаяг», — доложил Макс через час, преданно глядя мне в глаза. — Вип-корпус.

— Ты святой человек, Максим, — поблагодарил его я, похлопав по спине. — Ты спас девушку, можешь записать это в свою книгу подвигов. И мне второй раз здорово помогаешь.

— Почему второй? — не понял он, однако возгордился, распрямил спину и приоткрыл рот, выпятив кроличьи клыки.

— Долгая история. До встречи, Макс.

До «Маглаяга» я доехал с битой в сумке и с холодным пониманием, что делаю глупость, но очень уж хотелось. Папаша был в том же списке, что корабль Го-Дзи: не трогать, сюжетообразующее для моей ветки реальности, чревато. Через месяц по вине этого человека убьют Карину и Машу, сожгут Настю, а сам он прикажет найти меня и ликвидировать — и тем самым соберет мой клан, потому что «Безымянный» родился не из дружбы, а из общего горя. Убивать его нельзя.