Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 19

Сигнал регистрации чистильщика. Ловушку можно навести на сигнал, который система выдает в момент, когда претендент становится чистильщиком. Логично: регистрация — это, наверное, единственный громкий, чистый, ничем не перебиваемый всплеск в эфире.

Одна беда. В петле я не чистильщик. Я мужик с пивным животом, бесполезной битой и кольцом, полным спящих людей…

— В петле я не чистильщик, — сказал я в окно четырнадцатого витка. — Как?

Сутки ожидания я скоротал образцово: сводил Карину на завтрак и даже выслушал про женскую энергию, дал Эдрику сотку — это уже стало приметой, — а вечером, стоя в лобби, поймал себя на том, что волнуюсь.

Мигель ответил:

— Стань им. Как тогда. Тетыща взял резонатор. Держись… Крош тоскует.

Голос на последних словах сменился женским, теплым, и я узнал его раньше, чем осознал: Вика. «Крош тоскует» — это она вставила, не Мигель. Мигель не стал бы тратить драгоценные слова на кота.

А у меня от этих слов перехватило горло сильнее, чем от всего остального.

Крош. Рыжая наглая морда, сержант, гроза скейров, — сидит возле моего пустого тела на пустоши цвета мокрого пепла и воет. Или нет никакого пустого тела?

Неважно. Меня там нет — это факт. Коты не воют, но мой — воет, я знал это так же точно, как то, что Карина утром собьется на третьей ноте. Для Кроша не прошло и четверти часа, а он уже понял: хозяина нет. Хозяин где-то, где его не достать ни «Эмпатической связью», ни когтями.

— Держусь, — крикнул я в тающий мир. — Скажите Крошу, что я держусь!

«Тетыща взял резонатор» — тот самый, седьмой компонент портала, который стоил сорок восемь миллионов, его нам не хватало, чтобы собрать портальное устройство. И слава всем богам, что остальные запчасти остались на базе!

Снаружи прошло пятнадцать минут. Они собирают машину, которая выдернет меня отсюда, и этой машине нужен мой регистрационный всплеск — маяк, на который она наведется.

«Как тогда» — значит, недостаточно просто стать чистильщиком. Похоже, важно, чтобы всплеск случился там же и так же, как в той реальности, откуда меня перенесло, иначе им не настроить портальное устройство или что у них там получилось. Координата ловушке нужна та, что уже есть в базе данных системы: моя регистрация как чистильщика. Один в один, как было.

Вот теперь все сложилось в картинку, и она мне не понравилась.

Мой номер — вот он, с рыжей Австралией на потолке. Мне нужно завалить горничную — неведомую женщину, потерявшую душу. Случилось это то ли под утро, то ли утром.

В общем, мне надо максимально точно воспроизвести последовательность действий пятнадцатого ноября, когда Карина присосалась к Кукушкину, я решил с ней расстаться, осознав, что променял любящую и любимую женщину на куклу, нажрался до бесчувствия, проспал конец света, а ночью или утром шестнадцатого убил обратившуюся горничную — и система зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова, номер такой-то, координаты такие-то.

Ночью или утром. Шестнадцатого.

А моя петля заканчивается в 23.30 пятнадцатого ноября. Я двенадцать раз… нет, уже пятнадцать раз прожил этот день, и ни в одном не наступило утро. Игла считывающей головки проигрывателя каждый раз будто попадает в выщерблину на пластинке реальности, и меня перебрасывает в исходную точку. Все мои витки — это день без завтра. А ловушке нужен именно завтрашний рассвет: тот миг, когда я, помятый и перепуганный, размозжу голову горничной и получу статус чистильщика.

До утра мне не дожить. В прямом смысле: меня выключает раньше.

— Как пройти ночь? — спросил я в окно шестнадцатого витка, уже плывущее, уже тающее. — Сброс раньше утра. Как пройти ночь⁈

Сутки семнадцатого витка я прожил на автомате, как машинист, который ведет состав по знакомому перегону и думает о своем. Витек. Карина. Сотка Эдрику. Кивок Кукушкину. Пиво Болотову — просто так, без фокусов: Болотов был уже в кольце, но его копия сидела у стойки, рассказывала Рамизу про Обь, и не выпить с ним я не смог.

— За сыновей, — сказал я, поднимая кружку.

— О! — обрадовался Болотов. — Наш человек! А у тебя сын есть?

— Есть. Ванька. Восемь лет.

— Держись к нему поближе, Дениска, — посоветовал он, и я кивнул, потому что именно этим и занимался все эти витки.

В 23:29 перстень ожил.

— Ты уже проходил ее, — сказал Мигель сквозь треск. — Один раз. Вспомни. Как в первый раз, Ден. Сделай все…

Чернота…

«Ты уже проходил ее. Один раз».

В черноте не бывает ни времени, ни тела, но злиться там можно — проверено. Я злился и перебирал ту ночь, первую, настоящую, единственную ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, которую мое сознание проехало насквозь и вынырнуло живым с той стороны.

Что я делал? Я это уже вспоминал — на третьем витке, когда высчитывал время сброса. Тогда я вспоминал Славу КПСС и полночь. Теперь я вспоминал себя.

Вечером пятнадцатого ноября я поссорился с Кариной. Она ушла на ночную вечеринку у бассейна, к своим одухотворенным, а я остался в номере — злой, униженный, с початой бутылкой рома из мини-бара. Ром кончился быстро. Дальше я пил виски, тоже из мини-бара, дорогущий, но мне было плевать. Я пил, как пьют не для удовольствия, а для наркоза, и где-то между шестой и седьмой сотней граммов я отрубился мордой в подушку, а проснулся утром шестнадцатого, в новом мире, с похмельем и обратившейся горничной за дверью.

Пьяное, мертвое, отключенное сознание — единственное, что прошло сквозь ту ночь.

Семнадцать витков я проживаю этот день трезвее, чем когда-либо. Я не пью ничего крепче пива, потому что день должен быть чистым: реакции, расчеты, скрипты, окно в 23:29, каждая секунда на учете. Я выстроил себя в идеальный инструмент контроля — и этот инструмент сбрасывается каждый вечер.

А в ту единственную ночь, когда контроля не было вовсе, — я прошел.

Может, совпадение. Может, тогда просто не было петли, и сравнивать нечего. Но Мигель сказал: «Вспомни». Мигель сидел в этой яме до меня, и ему удалось выбраться. Если он имел в виду то, что я думаю…

Чтобы выбраться из петли, мне нужно напиться до беспамятства. И доверить свое спасение Тетыще…

…пахло лавандой. Карина за стеной завела свои три ноты, и я, лежа под рыжей Австралией, впервые за все витки подумал о мини-баре.

Впервые за восемнадцать витков я открыл мини-бар номера «Эвелин» и провел ревизию. Йо-хо-хо — початая бутылка рома с одноглазым пиратом на этикетке.

Когда ополовинил ее, не помню. Впрочем, немудрено: прошло почти три месяца. Недешевый виски, джин, водка неизвестного филиппинского разлива, шесть банок пива и тоник. В филиппинском супермаркете все это стоило бы копейки. Например, ром — около ста песо. Сто песо — примерно сто рублей. Однако только пронырливые русские вдаются в такие детали, остальные отдыхающие жрут, что дают. Точнее, наливают.

Почти двенадцать лет я продавал это добро ящиками и фурами, от зубов отскакивало про ноты дуба и ванили в бурбоне, который разливали из цистерн. Разбуди ночью, и я на пальцах объясню, почему именно эта водка стоит своих денег. А теперь пялился на мини-бар, как студент, который выучил все билеты, кроме одного, а попался именно он.

Дозу я рассчитал заранее. В ночь, когда случилась Жатва, меня вырубило между шестой и седьмой сотней граммов. Значит, ориентир — шестьсот с половиной, скорость набухивания свободная, стартовать следует, как только Карина уйдет на вечеринку.

Недобрать нельзя, так я рискую проснуться от шума в коридоре и встретить сброс в полном сознании — здравствуй, виток девятнадцатый.

Перебрать тоже нельзя, потому что телу тридцать два, печень у него одна, а реанимационные капсулы пока не появились. Да и вообще, желательно все-таки в момент переноса быть протрезвевшим. Короче, впервые в жизни я планировал запой, выверяя граммы.

В душе, как обычно, запела Карина и сбилась на третьей ноте. А вот в остальном сегодня я очень рассчитываю изменить расписание.