Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 20

В дверь постучали. Я набрал воздуха для дежурного «Фак ю, Хорхе» — и передумал.

— Доброе утро, Хорхе, — сказал я двери.

За дверью повисла тишина, спустя полминуты зашуршали удаляющиеся шаги.

Появилась мысль, а не повлияет ли на сброс то, что я изменил реальность, или все дело в измененности моего сознания? Может, спасая Свету, я закрепляю себя в этой реальности навечно.

Перед звонком Витьку я замешкался, повертел в руках телефон. Ну уж нет, если мне предоставился второй шанс помочь Свете, я его не упущу, пусть даже заплачу за это высокую цену.

Витька-выживальщика я отработал между яичницей и второй чашкой кофе: «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного. «Это гениально. я ей мелкашку дам…» ответил Витек все так же, и даже запятая была утеряна там же, после «слушай».

До этого момент порядок дня был отточен, а вот дальше начиналось самое сложное — ничегонеделанье.

План был противоположен всем предыдущим: не покупать Карину «Икс-третьим», не вербовать Машу, не ехать в «Кали». Прожить пятнадцатое ноября бездумно, глупо и позорно, реплика в реплику, и тогда, надеюсь, я переживу начало Жатвы в этой же петле и стану чистильщиком.

— Мы идем сегодня на возвышение? — спросила Карина, выйдя из ванной в облаке лавандового пара и с тюрбаном на голове.

— Конечно, — ответил я. — Разве я могу пропустить сеанс тактильного единения с матушкой-водой?

Карина просияла и упорхнула собираться. Слышала она меня избирательно, как приемник, ловящий единственную станцию, «Хочу FM».

Мне предстояло отработать день так, будто я актер на репетиции, играющий свою роль тысячный раз, только сегодня из зала за мной наблюдал автор пьесы, которому дали неограниченную власть.

Я лежал возле бассейна в шезлонге и наблюдал групповые обнимашки «Возвышения»: два десятка теток в купальниках сначала переобнимались, потом начали целоваться, и Карина присосалась к Кукушкину — так же смачно и так же надолго, как месяц и восемнадцать витков назад. В голове само собой зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев. Пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев…»

Тогда у меня с глаз будто сорвали пелену, мой мир перевернулся с ног на голову, и я не ударился башкой, а воткнулся в землю рогами. Теперь я испытывал тот самый испанский стыд, хотелось наблевать в бассейн или хотя бы отвернуться. И вот это вот — я? Единственное, что кольнуло: как же я, оказывается, умел злиться на мелочи еще совсем недавно! Казалось, тогда я был моложе лет на тридцать, вот что делает с человеком ответственность. Я двухмесячной давности за самого себя не отвечал, а болтался, нанизанный на собственные рога, подергивался и жалобно блеял.

Дерьмо!

Мимо бортика, не глядя на обнимающихся, прошла Маша с полотенцем через плечо. Выглядело она свежо и беззаботно. По мне она скользнула взглядом, как по фикусу в кадке. За соседним рядом шезлонгов Еремей поставленным баритоном куковал про три стихии и мудрость матушки-воды, и хотелось спросить: «Кукушка-кукушка, сколько мне витков осталось?» Или, скорее: «Кукушка-кукушка, когда полетишь?»

Вечером, как обычно, бассейн превратился в бар, ручьями полился алкоголь. Люди пили, не выходя из воды, ухрюкивались до невменяемого состояния, и их вытаскивала незаметная охрана. Миниатюрная филиппинка-бармен, наверняка мечтающая склеить иностранца, стреляла глазками, смешивая коктейль молодому мужчине с фигурой тяжелоатлета. Тот втыкал в смартфон, ни на что не реагируя. Судя по резким однообразным движениям большими пальцами — игрался.

С детской половины бассейна долетал визг, и все это я видел уже столько раз, что мог бы наняться сюда суфлером или страховым агентом. Я усадил Карину на высокий стул и принялся отыгрывать сцену как по писаному.

— Я женщина, Денис! Жен-щи-на! — Карина покрутила в воздухе пальцем.

— Со своими потребностями, — подсказал я.

В прошлый раз я произнес это с ненавистью, в этот — с терпением суфлера, который знает пьесу лучше актрисы.

Дальше все поехало само: и «создание одухотворенное», и «век равноправия», и «если я поцеловала гуру Еремея, то только потому, что мне! этого! захотелось!» Я дождался своей реплики и сказал, стараясь воспроизвести нужную интонацию:

— Послушай, Карина… Еще один такой закидон — заблокирую карту и подам на развод. А твоему гуру Еремею рыло начищу.

Она оскорбленно выпрямилась, подхватила бокал на длинной ножке и, виляя бедрами, ушла в воду — искать тех, кто ее ценит. Все по плану, никакой импровизации.

Я заказал шот, поставил перед собой и не выпил. Рано. Сначала по сценарию шел самый тяжелый пункт этого дня.

Звонок застал меня на втором нетронутом шоте. Витек к Свете с Ваней еще не доехал. С фотографии на экране печально, не разжимая губ, улыбалась Света, и я знал наизусть каждое слово, которое сейчас прозвучит — и все равно ладони вспотели.

— Привет, Свет.

— Привет, как ты там? Как погода на Филиппинах?

— Да так себе. И погода, и вообще. Ванька рядом?

Телефон дернулся, и весь экран заняла довольная физиономия сына.

— Пап, прикинь! Я два гола забил! Два! И больше никто!

— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь.

— Гордишься, а сам… Па, вот скажи честно. Ты меня любишь?

— Больше жизни.

— Верю, — серьезно ответил он. — Но тогда я не понимаю, почему ты без нас уехал на море?

Восемнадцать витков подряд этого звонка не было. Я или переносил его на вечер, или был занят: грузил Карину на паром или считал секунды у бассейна в «Кали». Света, наверное, объясняла Ваньке, что папа занят. И вот наконец все так, как надо.

— Прости, сынок. Я бы все отдал, чтобы вы с мамой были сейчас рядом. Скоро так и будет. Обещаю.

— Мама! Ты слышала! — камеру затрясло, Ванька побежал через комнату. — Полетели к папе! Он сказал…

Связь оборвалась, как и тогда, на полуслове, и я еще посидел, глядя в погасший экран, где только что было лицо моего сына. Жатка начнется через несколько часов, и у него со Светой будет если не защитник в лице Витька, то хотя бы оружие.

Убрав телефон, я опрокинул в рот первый шот и пошел к лифтам, стараясь не смотреть в сторону бассейна, где среди одухотворенных мелькала мокрая голова моей жены.

Мне предстояло чертовски ответственное задание: напиться правильно.

В номере я выставил на стол ром, виски и стакан и уставился на них. Если не получится прервать цикл, есть бесконечное множество попыток. Но именно эта казалась особенно важной. Потому что неудача означала, что такая красивая теория не работает.

Не ошибки я боялся — боялся убить надежду.

Такой же страх одолел меня в десять лет, когда занимался прыжками в воду и плаванием, и предстояло в первый раз прыгнуть с высоченной вышки в бассейн. Я прыгнул, потому что все смотрели, и было стыдно. Но на этом занятия закончились.

Множество витков подряд я держал себя трезвым и имитировал опьянение, общаясь с Болотовым, потому что тогда каждая секунда была решающей. Теперь я сдавал контроль, как Кутузов Москву: не от слабости, а по стратегической необходимости, совершенно не уверенный в результате.

— За успех! — сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил.

Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным.

Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой — пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется.

И еще рюмку за Семен Семеныча!

Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить.