Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 24

Разве что, если повторить все с начала.

— Он не станет мочить ту бездушную, после которой стал чистильщиком, — вдруг сказал Сергеич. — Он будет ждать нашего «готово».

— Основание? — спросил Константин.

— Денис не дурак, — согласился с Сергеичем Мигель. — Должен был взвесить риски.

Основание было субъективным, но других не имелось. Константин принял его, взвесил и утвердил.

Он посмотрел на пустошь. Крош лежал на груди командира и больше не выл, спал, подергивая ушами, словно он и во сне оберегал хозяина, прислушивался к подозрительным звукам. Кема сидел неподвижным изваянием, разведя глаза в разные стороны, как хамелеон: один был направлен на Дениса, другой — на линию горизонта, откуда через неполные сутки должна хлынуть Третья волна, таймер до которой в углу интерфейса показывал двадцать три часа одиннадцать минут.

Список задач Константина на ближайшие сутки был короток: помочь Мигелю собрать ловушку, выдернуть командира, встретить Охотников. Второй и третий пункты без первого не имели решения.

Надо вернуть Дениса. Остальное — потом.

Где-то на юге застрекотал вертолет: раньше расчетного времени на девяносто секунд, Дитрих выжимал из машины все. Константин зафиксировал отклонение от графика в положительную сторону и ощутил что-то незнакомое, теплое, похожее на азарт перед крупной сделкой.

Вот ты какое, удовлетворение хорошо проделанной работой. Приятное чувство, такое можно испытывать и чаще.

Ждать я умел. Годы в продажах — это, если разобраться, годы постоянного ожидания: пока клиент дозреет, пока юристы согласуют правки, пока бухгалтерия проведет платеж. А дальше по накатанной пинать клиента, чтобы не задерживал деньги.

Так что я спокойно сидел на кровати лицом к двери, держал «Нагибатор» на коленях и ждал, когда петля спохватится и утащит меня обратно во вчера. Горничная, утробно урча, скреблась размеренно, и под этот ритм неплохо думалось.

Или не утащит? Или все⁈

Впервые за долгое время от мысли о том, что я вырвался из дня сурка, по спине пробежал холодок. Такую возможность упустил, эх!

Так, стоп! Хоронить возможности рано. Буду пока считать, что меня скоро вернет обратно. Чем заполнить свободное место в кольце? Полтора центнера — это, если считать в человеках, еще примерно двое некрупных взрослых. Или один Болотов, но второй Семен Семенович мне не нужен. Я перебирал знакомых на острове, как карты из колоды: бармен из «Кали», который наливал Семен Семенычу; девчонка с ресепшена, что вечно путала мой номер; Еремей Кукушкин, прости господи…

На Еремее меня и выдернуло из петли. Прямо посреди мысли, без предупреждения. Мир не поплыл, а просто кончился, и последнее, что я успел сделать — скосить глаза на телефон в руке.

08:15.

Ура!

Пахло лавандой. Карина за стеной запела и сбилась на третьей ноте, телефон на тумбочке показывал 15 ноября, 08:15, и рыжая Австралия никуда с потолка не делась, впервые я ей обрадовался, как родной. Перстень на пальце снова был мертвым, а голова — ясной и трезвой, хотя вчера я напился до беспамятства.

Здравствуй, виток девятнадцатый.

Валяясь, я крутил в голове эту цифру. Восемнадцать витков подряд меня возвращало из одной и той же точки — из 23:29, из секунды, когда Жатва накрывала остров. А сегодня выдернуло утром шестнадцатого, в 08:15, и не откуда-нибудь, а из той самой минуты, в которую петля запихивала меня обратно почти три недели подряд. Пластинка доиграла не до конца дорожки, а до настоящего шестнадцатого ноября, когда система в первый раз зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова. Дальше записи не было.

Сколько петель я считал каждый неудачный проход провалом, а это, оказывается, были разведданные, и сегодня ночью петля выдала мне координаты отправной точки. Минуту Икс.

В то, первое утро, я убил горничную в 08:15 — плюс-минус ничего, потому что запись обрывается на этом времени. От пробуждения в 07:44 до регистрации — тридцать одна минута. Вот в этот временной промежуток мне и предстояло уложить финальный прогон: проснуться, вытрясти из головы похмелье, впустить бездушную горничную и ударить ножкой стула раньше, чем часы доберутся до пятнадцатой минуты девятого. Опоздаю — и кто-то может меня опередить, чистильщиком я не стану, и маяк не зажжется никогда, то есть мотать мне тут срок вечно.

Буду все же опираться на то, что выбраться получится.

Итак, что мы имеем?

С того момента, как я не добил рапторианца, из-за информации Го Дзи жнецы били по мне и Кеме прицельно. Сперва повесили метку Отступника, потом посыпались невыполнимые задания: хардкор, Истинное Испытание. Что-то очень важное заперто у меня в голове. В настоящем, откуда меня вышвырнуло, этот сейф не вскрыть: нужен ключ, я понятия не имел, где его искать.

А здесь, в прошлом, Го Дзи живой, с целой душой. По идее, до сегодняшних 23:29 его можно разговорить. Дальше Жатва выпотрошит его и сделает из него того самого стража разлома, которого мы потом добьем всем кланом и будем считать это победой.

И главное — поиск корабля не стоил моим соклановцам ничего. Один мой день здесь — полторы минуты там, на пустоши. Пока Мигель готовит ловушку, я успею сгонять к рапторианцам и вернуться. Но прежде надо связаться со своими.

Потому день я провел на лайте: ел, пил, плавал в бассейне подальше от того, в котором Карина возвышалась под чутким руководством Кукушкина.

Хотел отдохнуть? Получите, распишитесь. Тут я на год вперед наотдыхался. Пойти, что ли, еще раз Папашу озвездюлить?

Лень. Вернусь, начнутся бои, намахаюсь.

В 23:29 перстень раскалился, и сквозь помехи прорвался клановый чат. Три секунды. Я потратил их не так, как тратил весь месяц.

«Нашел дело. Го Дзи. Вернусь».

И меня накрыло чернотой раньше, чем я успел понять, что впервые за все витки не сказал в это окно слова «вытащите».

Ответ ждал меня через сутки, в начале следующего окна, отчеканенный явно рукой Тетыщи: «Принято. Ловушка строится. Не рискуй». А следом, уже сквозь помехи, канал протащил еще два слова, не имевшие к делу никакого отношения и потому Викины: «Крош тоскует».

Крош тоскует. Я успел только кивнуть потолку, где угадывалась Австралия, и мысленно попросить кота потерпеть, а чернота уже забирала меня в новое утро.

Дальше началась самая странная деловая переписка в моей жизни: один вопрос в сутки с моей стороны, один ответ в полторы минуты с той.

Утром я отрабатывал Витька — «квест на днюху», дробовик, два сообщения вместо одного, «Это гениально» с потерянной запятой, — а потом весь день формулировал послание соклановцам. Сокращал. Резал вопрос, как коммерческое предложение в старом «Твиттере» — под лимит знаков, потому что канал пропускал четыре слова, от силы шесть.

«Кема. Где корабль Го Дзи?»

Сутки ожидания, а в начале следующего окна я услышал трескучее шипение — клекочущий, свистящий голос, склеенный из помех. Хаотичные звуки формировались в понятные слова благодаря уцелевшему в башке «Космолингвисту»:

«Горы у города. Невысоко. Мертвая зона».

«Точнее. Нужен ориентир», — успел я спросить, но ответа не получил в этот виток.

Еще сутки наслаждался едой и питьем в бассейне, на море, в баре, прежде чем Кема откликнулся:

«Хребет над серпантином. Седловина».

Серпантин я знал — та самая офигительной красоты дорога, по которой мы месяц назад, в другой жизни, спускались колонной к Мабанлоку. Хребет над ней я тоже видел: зеленая гряда, такая отвесная, на которую смотришь из машины и думаешь, что там не ходят даже козы.

«Как позвать? Нужен ключ».

Ответ пришел через сутки, и в нем Кема уложился в регламент, а потом регламент нарушил:

«Кричи: четыре по четыре кебаха». И уже в последнюю десятую долю секунды: «Скажи ему, что…»

Связь оборвалась. Что сказать? Что он что?

Скорее всего, что он жив.