Последняя песня о любви - Райли Люсинда - Страница 2

Вслед за другими жителями деревни из церкви на бодрящий апрельский воздух вышла и Сорча О’Донован.

– Какое прекрасное утро! – улыбнулась ей Мэри О’Донован. – Кажется, наконец пришла весна.

– Да, просто замечательное, мама, – кивнула Сорча, которой не терпелось уйти. – Мама, можно мне пойти к Морин? Я обещала помочь ей с математикой. К обеду вернусь.

Мэри заметила в толпе свою подругу и помахала ей.

– Да, но чтобы к часу вернулась. Ты же знаешь, папа не любит, когда опаздывают.

– Хорошо, мама.

Сорча проследила, как мать пробирается сквозь толпу к подруге. Потом взяла велосипед, оставленный у церкви, и, выйдя за ворота, направилась к дому Морин. Скрывшись из поля зрения толпы у церкви, она свернула за угол и быстро покатила по тропе, ведущей к морю.

Пятнадцать минут спустя, проехав две с половиной мили до берега, она спрятала велосипед в ложбине и села на песчаную дюну, чтобы перевести дыхание и пригладить растрепавшиеся волосы. Через несколько секунд она услышала звуки гитары и знакомый голос Кона. Он приближался к ней. Сорча вскочила и огляделась.

– Кон, Кон, я здесь! – позвала она, перекрикивая прибой, и радостно побежала по дюнам, подметая подолом песок. – Кон! Где ты? – заволновалась она. – Кон! Я…

Сзади послышалось веселое рычание. Сорча не успела оглянуться, как оказалась в объятиях Кона. Они упали на песок и покатились, пока не остановились передохнуть в ложбине.

Сорча видела над собой огромные голубые глаза с длинными изогнутыми ресницами, которым позавидовала бы любая девушка. Даже после долгой зимы его кожа хранила морской загар, а густые темные волосы волнами падали на плечи. Сорча знала, что будет любить его всю оставшуюся жизнь, чего бы это ни стоило.

– Привет, Сорча-спорча. Ты по мне скучала? – Он улыбнулся ей и подмигнул, как умел только он. – Мне тебя так не хватало.

У нее перехватило горло, и она только кивнула и коснулась его щеки.

– Да, Кон. Да.

Его губы крепко прижались к ее, а рука медленно поползла вверх по бедру. На несколько секунд она расслабилась от удовольствия, но разум взял верх.

– Кон, ты мне обещал!

Она увернулась от него и легла на бок.

– Ты сводишь меня с ума, Сорча. Не могу даже ни о чем думать, клянусь. Вчера вечером я написал для тебя песню. – Кон нежно погладил ее по голове. – Сейчас возьму гитару и спою.

Он вскочил и помчался за дюну.

Сорча лежала не шевелясь с закрытыми глазами, запоминая каждую мелочь. Думать она будет потом, ночью, без него.

Кон вернулся.

– Я назвал ее My One True Love[2].

Сорча повернулась и стала смотреть, как он перебирает струны.

– Какая чудесная мелодия! Неужели ты написал ее для меня? – спросила Сорча, когда он отложил гитару.

– Конечно. И каждое слово в ней – правда. – Кон потянулся к ней и еще раз поцеловал в губы. – Уже уходишь?

Сорча стряхнула с платья песок и пригладила волосы.

– Ты же знаешь, папа рассердится, если я опоздаю к обеду.

Он прижал ее к себе.

– Ах, Сорча. «Приди, любимая моя»[3], – процитировал он. И, наклонившись, добавил: – Послушай, так больше нельзя. Через несколько месяцев тебе исполнится семнадцать. Тогда нас никто не остановит.

– Могут. Ты прекрасно понимаешь, что могут.

Она прижалась к его груди.

– Нет, если ты отправишься со мной. Я здесь не могу оставаться. Меня здесь ничто не держит. Только ты. Я бы давно уехал.

– Кон, не говори так. Пожалуйста.

– Извини, но это правда. Тебе придется решать, Сорча-спорча.

– Да, да, я знаю. Я приду в среду после школы.

– Я буду ждать тебя дома. – Он снова поцеловал ее. – До свидания, любимая.

– До свидания.

Сорча неохотно высвободилась из его объятий и начала карабкаться по дюнам. Ветер добрался до ее голых ног, и она поежилась. Погода менялась внезапно и резко, что в этих краях далеко не редкость. Оглянувшись, она увидела, что Кон смотрит на море. Надвигался шторм. Оставалось каких-нибудь десять минут до того, как разверзнутся небеса, а значит, будет трудно объяснить родителям, почему она так промокла. Сорча выкатила велосипед на дорогу, села на него и нажала на педали.

Человек, который наблюдал за ними последние полчаса, поспешил незаметно улизнуть.

– Матерь божья! Детка, да ты промокла насквозь! Как же так? Морин живет неподалеку. Быстро беги наверх и переоденься! Через три минуты я подаю обед.

– Да, мама.

Сорча поспешила наверх. Она направилась в ванную и заперла за собой дверь. Потом залезла в ванну и начала раздеваться, тщательно вытряхивая каждый предмет одежды. Оголившись, она вылезла из ванны и открыла краны, смывая предательский золотистый песок.

Когда Сорча спустилась, отец уже сидел в столовой за высоким полированным столом красного дерева. Там всегда было холодно и пахло плесенью, потому что пользовались ею не чаще раза в неделю.

– Садись, Сорча, – сказал отец.

Сорча подчинилась. Мэри принесла кусок говядины, который тушила с семи утра, и поставила блюдо перед мужем.

– Надеюсь, мясо получилось нежным, Шемас, – нервно сказала она, когда он взял разделочный нож.

Мать и дочь молча ждали, пока Шемас педантично резал мясо аккуратными ломтиками. Только нарезав все три порции, он позволил Мэри разложить по тарелкам овощи.

«Сколько усилий, – подумала Сорча, берясь за вилку. – Пока мы добрались до еды, она совсем остыла».

Ели молча. Шемас не одобрял разговоров за ужином. Когда все поели, Сорча сменила тарелки, а Мэри принесла из кухни идеальный яблочный пирог.

За обедом Сорча наблюдала за отцом. Интересно, он родился насупленным или так часто хмурился, что брови сдвинулись и лицо застыло в недовольной маске. Какой бы ни была причина, казалось, он всегда сердится. К сожалению, говорят, Сорча – вылитый он. У нее такие же густые золотисто-каштановые кудри и зеленые глаза. И рослая она в него. Школьные друзья завидовали, что у нее красивый отец, но по ночам Сорча частенько молилась: не дай бог унаследовать его характер. В детстве она его боялась, он с такой легкостью всех презирал, но теперь… она его тоже презирала.

– Мама, давай включим радио, – попросила она.

– Ты же знаешь, папа не любит, чтобы его беспокоили после обеда.

– А мы тихонько.

Мэри покачала головой. Сорча ничего другого и не ожидала.

– Попозже, может быть…

Сорча принялась вытирать посуду.

– Мама, можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Ты любишь папу?

Мэри перекрестилась.

– Сорча! Что за вопрос! Ты же знаешь, что люблю.

– Я так и думала. Я недавно… я прочитала книгу к уроку по английскому. Называется «Грозовой перевал». Она о любви и… страсти.

– Понятно.

Мэри продолжала мыть посуду.

– А ты любила папу безумно? Так, что не спала ночами, не хотела с ним расставаться? А когда он тебя целовал, думала, что лопнешь от счастья?

Мэри отложила посуду и внимательно посмотрела на дочь. Глаза Сорчи горели, лицо пылало.

– Я… да. – Она кивнула. – Когда-то я была безумно влюблена в одного… я имею в виду твоего отца, именно так, как ты говоришь. Но, Сорча, такие чувства долго не держатся. От силы несколько месяцев, иногда – пару лет. А потом вмешивается реальность, настоящая жизнь. – Мэри смотрела в окно: тяжелые капли дождя барабанили по стеклу. – По правде сказать, редко кто выходит замуж за любимого.

– Но ты же вышла.

Мэри взглянула на дочь и слабо улыбнулась.

– Я? Конечно. У тебя осталось домашнее задание?

– Да.

– Тогда поднимайся к себе. Тут я управлюсь сама.

Сорча чмокнула мать в щеку.

– Спасибо, мамочка.

Наверху, в просторной уютной спальне, Сорча достала ранец, вытащила учебники, бумагу и письменные принадлежности на стол. Усевшись поудобнее, она нащупала на дне пенала конверт и выложила его. Конверт помялся, а маленькая фотография в нем еще больше. Положив снимок перед собой, она в тысячный раз обвела пальцем контуры лица. На фотографии остались следы.