Журнал «Логос» №4/2026 - Коллектив авторов - Страница 3

Вернее поэтому было бы сказать: едва родившись, человек уже достаточно мертв для того, чтобы быть способным к решению. Или, как скажет Теодор Адорно о хайдеггеровском «партизане подлинности»: «Через подлинность смерти он бежит от смерти», тщетно пытаясь очистить ее от «убожества и зловония животного издыхания»[14]. Смерть – никогда не моя в той мере, в какой ее чистота марается образами смерти другого, ее будущность – подрывается прошлым, неотвязно преследующим настоящее. По этой же причине абстракцией является и то дерево, с которым должен сообразовывать свою работу столяр и которое якобы входит в человеческое жилище как само бытие, а не просто как то или иное сущее – то есть как нечто, не запятнанное обменом; указанию Хайдеггера, учащему мыслить на примере обучения столярному делу, следует противопоставить высказанное в «Немецкой идеологии» замечание о дереве не абстрактном, а вполне конкретном – вишневом, которое,

Именно здесь – причина неприятия Беньямином феноменологического принципа интенциональности и усмотрения сущности как процесса «бесконечной работы», совершаемой при помощи вечного двигателя «трансцендентальной субъективности», а точнее – его консервативно-революционных приемников, таких как суверен Карла Шмитта, Dasein Хайдеггера и Arbeiter Эрнста Юнгера, – все они будут источниками безоглядной решимости совершать эту работу, вытесняя из памяти указание Маркса на то, что Gesamtarbeiter есть не что иное, как капиталистическая машина, работающая лишь при условии непрерывного воспроизводства частичных рабочих, что «напоминает массовое воспроизводство индивидуально слабых и постоянно травимых животных видов»[16]. Рука здесь становится придатком к машине, а «ручная работа» – в любом случае пережитком или подделкой, поскольку бесконечно опосредована машинным производством. Неслучаен поэтому отказ Маркса от понятия «общего интеллекта» (General Intellect) в пользу «совокупного рабочего» (Gesamtarbeiter): на смену идеалистическому представлению о господстве духа над материей и превосходства умственного труда над физическим приходит диалектико-материалистическое понимание их единства, где господство формируется не на основе изначальной иерархии, а на процедурах захвата и отчуждения живого труда и выросших из него приемов, привычек, навыков и т. п.[17]

Беньямин бесконечно умножает эту частичность, или «дивидуумность», по выражению Жиля Делёза, распространяя ее на все слои общества. Как отмечают в своем предисловии к «Книге Пассажей» ее переводчики Вера Котелевская и Сергей Фокин, в ней «из обильных исторических выписок и редких субъективных глосс» выстраивается

Любопытно, что в этом перечне нет рабочего, есть только более или менее состоятельные потребители продуктов его труда (включая революционера): чреватое взрывом противоречивое единство капиталистической вселенной в своем сне видится себе как фантасмагория, непрерывное зрелище различий – каждый, принимая то или иное мнимое обличие, пытается вытеснить из памяти происхождение своего наличного состояния (включая объем своих наличных средств, каким бы он ни был). То, если так можно выразиться, аллегорическое единство, которое формируют эти гетерогенные образы, и есть коллективная историческая греза общества, пытающегося скрыть от себя труд как непристойную изнанку своего богатства; утопическое содержание этой грезы – восстановить неотчужденную полноту человеческой чувственности, помыслить «действительного индивида» как развивающего и применяющего все свои способности без остатка.

Достигаемый монтажом фрагментов (можно назвать это монтажным мимесисом[19]) эффект трещин, покрывающих изображение процесса потребления капитализмом собственного образа, и служит этому напоминанию о зазеркалье мира, приобретшего форму товара. Движение руки самого Беньямина, которая делает многочисленные выписки, – как и руки тряпичника, собирающего свой «товар», – сообщено действием капиталистической машины, однако в тот момент, когда эта машина все еще стоит на пороге того, чтобы полностью экспроприировать («обогатить») все вплоть до отбросов («мусора истории»); на этом пороге еще остается время на то, чтобы оглянуться назад. Продуктом интеллектуального производства, которым занят Беньямин, должен поэтому выступить Passagenarbeiter [20]– остановленный, упраздненный, обездействованный Gesamtarbeiter, пребывающий в интервалах процесса и порах продукта всеобщего труда.

В «Книге Пассажей» Беньямин пишет о радикальном отличии своего понимания истории от того, как мыслит ее Хайдеггер. Мышление Хайдеггера все еще привязано к интенциональности, к феноменологическому усмотрению «сущности» явлений, поэтому он «тщетно пытается спасти историю для феноменологии абстрактно, через „историчность“»[21]. Беньямин же призывает мыслить историю на основе образов, которым необходимо присущ «исторический индекс», то есть изначальная и нередуцируемая конкретность:

Дело, подчеркивает Беньямин, не в том, что прошлое и настоящее проливают свет друг на друга, формируя некое органическое единство, завершенный в себе смысл, – но в том, что «былое и настоящее соединяются в констелляцию», вследствие чего образ есть не что иное, как «застывшая диалектика», потому что

Если настоящее подверстывает прошлое к непрерывному движению в будущее, «синтезирует» его, то прошлое упорствует в настоящем, компрометирует и рассосредотачивает его – вводит пространственную гетерогенность в мифическую гомогенность «абсолютной временной позиции». Аллегорически это представлено как раз структурой пассажа, в которой воплощается товарная форма, – в каждом пассаже есть что-то от входа в преисподнюю, на пороге которой человек как бы замирает перед решением[24]. Непрерывность движения капитала, представленная в пассажах непрерывным рядом товаров, обеспечивается превращением прерывной человеческой жизни в непрерывный процесс потребления рабочей силы, питающий это движение. Жизнь приобретает интенциональную направленность благодаря капиталу, играющему роль субъекта, – производство прибавочной стоимости становится общей судьбой, индивидуальная выразительность отдельной жизни выносится за скобки. Прошлое же «живет» в настоящем лишь в той мере, в какой, вспыхивая, разрушает интенцию, направленную в будущее.