Журнал «Логос» №4/2026 - Коллектив авторов - Страница 4

Критика Беньямином идей Хайдеггера может рассматриваться по аналогии с интерпретацией Альфредом Зон-Ретелем кантовского учения о категориях как производных от «реальной абстракции» товарно-денежных отношений: интенциональный анализ превращает все феномены в сырье для формирования «самой вещи» как трансцендентального идеала, подобно тому как в капиталистическом обществе все производимые блага оправданы лишь как условия производства капитала. И если задача идеи, согласно Платону, – это спасение феноменов (что цитируется Беньямином в «Немецкой барочной драме»[25]), то она может быть выполнена лишь как прерывание этого процесса в точке, где очередная сфера нашего жизненного опыта переформатируется в ресурс для «самовозрастания» стоимости. Не случайно идея, согласно Беньямину, – это констелляция, то есть вечная структура, но случайная в своей уникальной конфигурации, поскольку из другой точки космоса никаких созвездий, подобным видимым с Земли, нет. Созвездие – это относительное, видимое как абсолютное в силу неспособности поменять точку зрения. И точно так же с точки зрения капитала любая деятельность, не ориентированная на достижение прибыли, лишена необходимости, является бессмысленным произволом. Но как раз поэтому идея спасает в необходимом именно случайное, ведь случайность необходимого позволяет мыслить его как исторически незавершенное. Мессианский ритм смертной природы спасает от лжемессии, обещающего спасение в конце истории, но не выполняющего свое обещание и заставляющего снова и снова на него работать.

Хайдеггер опустошает интенцию, превращая ее в чистую трансценденцию наличного к себе самому как утвержденному на фоне «ничто». Беньямин же прерывает эту «трансценденцию-к…», превращая «теперь» в момент остановки, но мотивированной не «ужасом ничто», а «нагруженностью прошлым» как констелляцией несбывшихся чаяний (не «ничто», а слабое нечто, нечто на грани исчезновения – как если бы ничто, смерть, которые всегда хуже своих понятий, уже случились). Субъект, умирая для будущего, становится неотличим от объекта, то есть той части, аннигиляция которой лежит в основе «целого» (армия потерпевших поражение, а-хронический интернационал). Момент «теперь» у Беньямина готов «разорваться от наполняющего его времени», поскольку он является тем случайным «сейчас», в котором предшествующая история не подтверждает свой ход, а чает свое необходимое завершение (случайность как «богом забытая необходимость»[26]).

«Решение» как мифическое начало обретения подлинности вытесняет свою реальную изнанку, которую спасает диалектический образ, характеризующий мышление как Passagen-Werk. Цель так понятого мышления – уже не «безоглядная решимость», Augenblick, но, напротив, способность оглянуться, Vorbehalt[27]; предпочтение отдается не тому, чтобы взойти на возвышающееся над городом место, а тому, чтобы, заблудившись в городе как в лесу, находить (и вновь терять) мимолетные, исчезающие явления, которые едва ли имеют билет на «корабль будущего», – так, в «Берлинской хронике», вспоминая о своих блужданиях по Парижу, представлявшемся ему огромным лабиринтом, Беньямин пишет:

Оппозиции дарующего (открывающего горизонт) и хватающего (собирающего и удерживающего) жестов руки здесь противостоят рассеянность и оглядка как практика Passagen-Arbeiter’а.

Задача, которую ставит себе Беньямин в «Книге Пассажей» со ссылкой на Маркса, – пробудить эпоху от исторического сна. Сон – метафора непрерывности истории, как если бы процесс «домостроительства» успешно продвигался вперед. Пробуждение тогда может означать лишь одно: увидеть груду развалин (и толпу населяющих их призраков) там, где в воображении только что виднелась завершенная постройка. Взгляд Беньямина устроен таким образом, что органическая завершенность тем более иллюзорна, чем более она наглядна и навязчива. «Книга Пассажей» поэтому представляет собой не что иное, как машину по распознаванию образов – но такую, которая распознает объективно галлюцинаторный и тем самым диалектический характер образов, поставляемых реальностью и характеризующих «сами вещи» капиталистической эпохи. Эти образы возникают и пребывают на пороге пробуждения: будучи производными от реальности, они в то же время побуждают к тому, чтобы не просыпаться – или, проснувшись, вновь заснуть. Как пишет Жорж Диди-Юберман:

Таков товар, реальная природа стоимости которого (абстрактный труд) неотделима от натуральной формы, в которой этот труд кристаллизовался и которая является объективной грезой о «конкретности» существования; таков и пассаж, задача которого – интериоризировать внешнее. И дело не в том, что заброшенные пассажи – лишь уцелевшие отбросы современных успешно функционирующих мегамаркетов; напротив, именно последние уже сегодня представляют собой то, что завтра окажется на исторической свалке. Поэтому известному трюизму, утверждающему, что кризисы для капитализма – нормальное явление, поскольку они способствуют непрерывной трансформации его устройства («продуктивное разрушение», в силу которого «нормальное состояние капитала» – это «непрерывная революционизация собственных условий существования»[30]), Беньямин противопоставляет утверждение о непрерывно длящейся катастрофе («вечное возвращение» как формула ада)[31]. Маркс писал, что капиталист «спасает» деньги, то есть стоимость, вновь и вновь пуская их в оборот[32]; но спасение лишь только того, что представляет собой ценность, – это и есть катастрофа.

Пробуждение эпохи от сна – образ, или схема, беньяминовского понимания истории. В своем более раннем тексте, название которого также указывает на материальную инфраструктуру городского движения, есть фрагмент, где этот образ раскрыт в своей логике. Озаглавленный «Закусочная», он начинается со ссылки на якобы существующее народное поверье, предостерегающее от того, чтобы рассказывать свои сны утром натощак, «ведь получается, что в этом состоянии проснувшийся все еще находится во власти сновидения»; избегать завтрака – значит бессознательно препятствовать событию пробуждения, устраняя разрыв между миром ночи и дня и не давая себе занять позицию превосходства по отношению к сновидению. Именно через желудок проходит подлинное очищение от грез, одного лишь умывания недостаточно, поскольку оно очищает только поверхность тела, но не способно очистить осевшие в его глубине сумерки сновидения. «Натощак человек говорит о сновидении так, словно он говорит из сна»[33].

Нетрудно опознать здесь принцип двойного отрицания, который в афористичной форме (о трагифарсовой структуре повторения событий в истории) был помещен Марксом в начало «18 брюмера Луи Бонапарта». Трагедия – сон истории, поскольку в ней все еще воспроизводится мифологическая интенция смысла, реализующегося в актах жертвоприношения; мы все еще спим, если за трагедией не видим контуры фарса. Катастрофа, собственно, в том и состоит, что «моменты пробуждения длятся недолго и вновь интегрируются в историческую память»[34], как если бы само пробуждение было содержанием непрерывно длящейся грезы. Еще в своем раннем тексте «Судьба и характер» Беньямин противопоставлял комический характер как способный вырвать человека из-под власти мифического рока, о противоборстве которому трагедия лишь свидетельствует, но обрекает борющегося на неминуемое поражение[35].