Журнал «Логос» №4/2026 - Коллектив авторов - Страница 7

Фантасмагория товарного фетишизма реализуется самим устройством пассажа, где синтез противоположностей осуществляется не с некой более высокой позиции, а на том же уровне – то есть не путем снятия и разрешения противоречия, но посредством его нормализации. В своих заметках 1927 года Беньямин писал:

Имеет место не «снятие», а, скорее, «объятие», где пытающийся объять взором картину мира сам оказывается объят ужасом теснящей, давящей на него необъятности. Именно этот пункт роднит пассаж с панорамой – изображающая открытый горизонт мира, панорама делает зрителя полностью замкнутым в контуре зрелища, оптическое и гаптическое здесь переходят друг в друга[49]. Отсюда – методический принцип диалектики Беньямина, релевантный именно для зрелого, позднего капитализма (эпохи несвершившейся революции): регрессия от понятия к образу (образ как остановка на пороге понятия) – к тому, что призвано понятие подготавливать, и недооценка чего приводит к некритическому применению понятия; субъект познания здесь должен осуществлять мимесис монтажного устройства той «объективной реальности», которую он призван постичь.

В знаменитых строках, открывающих «Капитал» Маркса, богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, определяется как «огромное скопление товаров» (ungeheure Warensammlung). Отдельный же товар представляет собой «элементарную форму» этого богатства, исходный пункт процесса структурирования капиталистической вселенной. Использование в переводе Ивана Скворцова-Степанова слова «скопление» (а не, скажем, «собрание» или «коллекция») для Sammlung неожиданно создает контаминацию с понятием ὄγκος из «Парменида» Платона, которое в переводе Николая Томасова переводится также «скоплением». Этим понятием Платон обозначает способ бытия иного, которому соответствует несуществование единого (одного). Важно, что такого рода иное оказывается во всем подобным сну, ведь страшный сон капиталистического субъекта – это превращение товаров из упорядоченного набора полезных и пользующихся спросом предметов в беспорядочное нагромождение или рассеивающуюся массу:

Интересно, что далее Маркс, выделив в товаре два полюса его стоимости – а именно потребительную и меновую, – мимоходом бросает, что «потребительные стоимости товаров составляют предмет особой дисциплины – товароведения»[51]. Речь идет о знании, предметом которого являются потребительские качества вещей – знании, которым, согласно предпосылке, принятой по умолчанию буржуазной политической экономией, должен обладать каждый. На этом уровне вся товарная масса представляется упорядоченной исходя из некой «системы потребностей» (лежащей, согласно Гегелю, в основе гражданского общества). Однако куда более важно то, что в буржуазном обществе потребительная стоимость является в то же время «вещным носителем меновой стоимости»[52], в реальной жизни этого общества одно не отделимо от другого. Ведь потребительная стоимость – это не какая-то «естественная полезность», находящаяся по ту сторону «меновой стоимости» (на чем базируются различные реакционные фантазии о возвращении к «ремеслу», «самим вещам» и т. п., которые отнюдь не преодолевают товарный фетишизм, а лишь укрепляют его мистическую ауру), напротив – речь идет об «общественной потребительной стоимости»[53], с самого начала предполагающей отношение обмена. Мы все еще спим, если, зная о бесконечности обращения, верим в рациональность обмена, то есть в конечность и телеологию, – как если бы был возможен адекватный перевод с «языка товаров» на «язык людей»; освобождение «истинной» полезности предметов от их стоимости есть то «пробуждение», от которого как раз и нужно проснуться[54].

Но отсюда вытекает, что если вся масса общественно полезных вещей вдруг оказывается лишена возможности быть реализованной на рынке – если капиталист не может сбыть произведенный продукт, если товар не может осуществить свое salto mortale и вновь перейти из натуральной формы в денежную, – то вся эта масса, несмотря на свою признанную полезность, вновь возвращается к состоянию бесформенной груды. В своей критической точке товар поэтому – бесполезно-полезная вещь. Имманентное противоречие капитализма в том и заключается, что потребление произведенной массы товаров может осуществляться лишь на узкой базе капиталистического способа производства. В этом плане начало «Капитала» словно бы содержит скрытую отсылку к началу гегелевской «Иенской реальной философии», где описание «мировой ночи» открывает негативную изнанку разума, производимую посредством деструктивной способности воображения[55]. В исторической реальности ХХ века эта изнанка будет выведена на свет двумя мировыми войнами – своего рода «хитрость разума», решающего проблему кризиса перепроизводства капиталов и занятия незанятой рабочей силы (Юнгер писал о тотальности Рабочего, в то время как Маркс задолго до этого указывал на тенденцию к сокращению роли живого труда в капиталистическом производстве по мере его возрастающей машинизации). Монтаж фрагментов, который применяет Беньямин в своей работе, является диалектическим в той мере, в какой он позволяет проснуться воплощенному в истории разуму для собственной деструктивности. И если Маркс с помощью материалистической диалектики осуществляет подрыв оснований буржуазной политической экономии, представляя наемный труд как непристойную истину благочестивого общества «товаровладельцев», то Беньямин ту же операцию проделывает с буржуазным «товароведением» – вновь и вновь демонстрируя, как рационально упорядоченная и прогрессивно развивающаяся «система вещей» (основанная на «системе потребностей») при смещении точки зрения представляется грудой отбросов, бесформенным скоплением вещественных элементов, свидетельствующих о погребенных возможностях общественной жизни.

Вот почему ситуация, в которой «товароведение» действительно должно по праву претендовать на роль необходимого восполнения политической экономии, – это ситуация, когда богатство обществ, существующих при капиталистическом способе производства, вдруг превращается в огромное скопление бесполезно выживших товаров – подобных тем заброшенным пассажам, жизнь из которых давным-давно переместилась в универсальные магазины и перемещается теперь на цифровые платформы. Товары-призраки не просто наследуют товарам-во-плоти, они преследуют их с самой первой минуты их существования, поскольку ни один товар не гарантирован от того, что вложенный в него труд не окажется затраченным зря. Так, «Книга Пассажей» осуществляет свою критико-идеологическую миссию: если идеологический аппарат – например капиталистический рынок – производит посредством выносимых на него товаров преобразование индивидов в производителей и потребителей, дружным строем марширующих сквозь пассаж, то наличие среди этих товаров какого-либо «одрадека» чревато кризисом – остановкой этого движения или переходом на «черепаший шаг», характеризующий повадки фланера. И тогда мир приобретает черты фантасмагории или сна наяву (как, например, в сцене из «Голода» Кнута Гамсуна, где главного героя встречают с пуговицами в руке, которые он не смог заложить в ломбарде – ему вдруг пригрезилось, что за них можно получить деньги). Беньямин приводит фрагмент письма Адорно от 5 августа 1935 года: