Журнал «Логос» №4/2026 - Коллектив авторов - Страница 6

Сама архитектура пассажей имеет выраженное сходство с архитектоникой сна: «Пассажи – это дома или проходы, у которых нет наружной стороны, как и у сна»[43]. Подобно тому как по Марксу товар – это «чувственно-сверхчувственная» вещь, пассаж – причудливое воплощение идеи экстерьера, помещенного в интерьер, где внутреннее – лишь видимость внешнего, обещание, которое непрерывно дается, но никогда не исполняется. Однако эта видимость имеет навязчивый характер, поскольку фетишистское отношение к товару сообщает ему статус идеальной, возвышенной предметности, которая словно бы пребывает на выходе и сама этим выходом является, хотя на деле все товары пребывают внутри пассажа, более того – они это «внутреннее» конституируют. Тем самым пассаж из прохода, ведущего субъекта от одной точки к другой, превращается в панораму, замыкающую его в круг:

Но почему истина не равна пробуждению как «высовыванию наружу»? Не потому ли, что эта «наружа» – абстракция, сон во сне, фантазия? А истина – тот момент, который запечатлевает, запечатывает, опечатывает вход и выход, кристаллизуя монаду? И фашизм тогда является тем, что распечатывает все двери, открывая их Ничто – но тем самым накладывает последнюю печать, превращая пассажи в лагеря смерти (внешнее без иллюзии внутреннего)?

В этом утверждении о «безоконном» характере истины можно снова усмотреть полемику с хайдеггеровским представлением о бытии как горизонте неопределенной трансценденции («трансценденции просто»[45]), в котором «решившееся» в мгновение ока Dasein должно возобновлять свой мир (только так и становящийся «собственным»), пока смерть не разлучит их. Но такого рода «пробуждение для собственного» есть, очевидно, попытка рассказать о своем сне «до завтрака»: если бытие это трансценденция и возобновление открытости мира, то мир никогда не сбывается как некая монада. Окончательное же пробуждение состоит в способности отдать себе отчет в том, что мир этот был распавшимся, нетождественным себе, «аллегоричным» уже непосредственно в момент своего настоящего. Картине непрерывно распадающегося на мириады обломков Парижа XIX столетия Беньямин не сообщает какого-либо «символического единства», монтирование эпизодов не создает иллюзию непрерывного перехода, но подчеркивает разрывы и расхождения – стремительное движение к будущему (которое еще не наступило, но уже успело стать катастрофой) пресекается черепашьим шагом того, кто в каждый момент окликается чем-то, стоящим на пороге окончательного исчезновения. Поэтому – не рука, указующая на абстрактное будущее, но все тело, в каждой точке «готовое разорваться от наполняющего его прошлого», конкретного прошлого, которое именно здесь и сейчас могло бы перестать быть проходом, ведущим к тому будущему, что вновь и вновь не наступает.

Hic Rhodus, hic salta! – такова формула из гегелевской «Философии права», которую повторяет Маркс в «Капитале» при формулировании условий возникновения прибавочной стоимости. Последнее «должно совершиться в сфере обращения и в то же время не в сфере обращения»[46]: непрерывное движение в пассаже капиталистического обращения, где каждый товар отсылает к следующему, и так до бесконечности, должно быть прервано в точке, где некий специфический товар перестает ослеплять тем золотом, которое в нем представлено, и напоминает о том, что лежит в основе стоимости самого золота – а значит, и стоимости всех прочих товаров, – то есть о капиталистическом производстве как реальной изнанке «идеальных» предметов. Прибавочная стоимость не синтетически добавляется, а аналитически содержится в самой специфике товара «рабочая сила» (точно так же, как, например, закон народонаселения при капиталистическом способе производства – не некое внешнее условие производства, а внутренний, имманентный его момент, обусловленный потребностями воспроизводства и накопления капитала) – мы все еще спим, если ищем интенциональный смысл капитала в реализации какой-то «прогрессивной» цели.

Подобно тому как товар (вещь «чувственно-сверхчувственная», где в натуральной оболочке заключена общественная начинка), согласно Марксу, есть мельчайшая клеточка капиталистического богатства, пассаж должен быть рассмотрен как общая форма исторического сна, в котором пребывает человечество, – будучи проходом (переходом и выходом) к чему-то внешнему, он, однако, попутно придает внешнему черты внутреннего, превращает экстерьер в интерьер. Мы движемся к чему-то на выходе, но наша настоящая цель – в самом этом движении оставаться на месте, то есть продолжать спать, не покидать помещения, в которое именно поэтому помещается все не только необходимое, но и избыточное: панорамы экзотических стран, рулеточные столы, потайные помещения, где можно получить женщину, и т. п. Пассаж, таким образом, – это подлинный идеологический аппарат, материальная инфраструктура, каркас коллективного исторического сна, «фабрика грез», непрерывно перерабатывающая дневные впечатления в образы сна. Показательны все те же «Стальные грозы» Юнгера – в них совершается этакая прогулка фланера по полям и траншеям Первой мировой, где сцены массового самоистребления людей преподносятся как экзотические товары (которые в силу их массового выброса на «рынок» быстро перестают восприниматься как экзотические). Беньямин не случайно определяет это «описание» как «теорию немецкого фашизма»: завороженные зрелищной формой, участники войны воспринимают как интерьер сам процесс непрерывного разрушения любой интериорности.

Таким образом, теоретическое и практическое прерывание континуума товарно-денежного обращения и претендует быть тем новым, что принципиально отличается от той «новизны», которая есть не более чем изменение дизайна капиталистического интерфейса и поэтому – обеспечение «вечного возвращения» все того же социального порядка. Здесь – избирательное сродство Маркса и Шарля Бодлера, который Беньямином противопоставляется Ницше: если последний говорит «Бог умер» в том смысле, что нового больше не будет, «акцент делается на вечном возвращении, которого человек ждет с героическим самообладанием», то Бодлер, напротив, озабочен «„новым“, которое с героическим усилием следует отвоевать у вечно того же самого»[47]. Новым, которое заключено внутри вновь и вновь повторяющегося!

В основу своего исследования «Книги Пассажей» Сьюзен Бак-Морс помещает гипотезу о том, что структура работы Беньямина задана структурой товара как полем отношений сна и пробуждения, окаменелой целостности и нагромождения руин, мечтаний об освобождении и их фетишистском (не)исполнении. Товар – лабиринт, как и пассаж: его цена должна символизировать удовлетворение потребности, служить однозначным указателем на кратчайший путь к достижению цели, но вместо этого увлекает нас в бесконечное путешествие во времени – архаические катакомбы прошлого, утопические фантазии о будущем преследуют Passagenarbeiter’а на каждом шагу. Как уже говорилось выше, пассажи – это архитектурное воплощение и тем самым материализация товарной формы: полюсам меновой и потребительной стоимости соответствуют здесь движение вперед (проход, соединяющий улицы, наличие входа и выхода) и то замедление, которое осуществляют привлекающие внимание и отвечающие взглядом предметы, выставленные на продажу. Окликаемый товаром субъект тем самым одновременно движется и покоится – подобно тому как товары пребывают в непрерывном обращении и в то же время оседают в тех пунктах, где выпадают из обращения и становятся объектами потребления. Как и товарная форма, пассаж упаковывает непрерывное движение стоимости и капитала посредством видимости «естественной вещественности», роль которой играет потребительная стоимость (акт покупки того или иного товара как целенаправленное конечное действие, представление о потреблении как о смысле процесса товарно-денежного обращения – это и есть симптом несостоявшегося пробуждения, попытки рассказать о своем сне «до завтрака»). Пассаж, таким образом, – это начальный пункт генеалогии того интерфейса, который обеспечивает сообщение между человеком и капиталом; современные цифровые сервисы – дальние потомки пассажей, продолжение сна наяву.