Символы Таро. Философия оккультизма в рисунках и числах - Успенский Петр Демьянович - Страница 2

В 1913 году при поддержке нескольких редакций Петр Успенский отправляется в кругосветную экспедицию. Он посещает английских эзотериков в Лондоне, где знакомится с издателем Альфредом Оражем; потом путешествует по Франции и Италии; затем вновь едет в Египет. На Цейлоне Успенский встречается с реальными носителями буддийской традиции. А в Индии проводит много времени в штаб-квартире Международного теософского общества в Адьяре. Это был центр интеллектуальной эзотерики тех лет.

В Россию он вернулся после начала Первой мировой войны. Там проводил много времени в среде художников и литераторов, стал завсегдатаем кабаре «Бродячая Собака». В этом петербургском кафе часто отдыхали Анна Ахматова, Владимир Маяковский, Николай Гумилев и другие. Именно здесь создавался художественный язык будущего, который должен был вывести общество из культурного кризиса и апатии.

В 1915 году Петр Успенский совершенно не терялся на фоне именитых авторов. Он собирал полные залы на свои лекции об оккультизме, философии и религии. Читателями книг Успенского были поэт Алексей Крученых, художник и композитор Михаил Матюшин и другие деятели искусства того времени.

«Четвертое измерение» – так в Европе и Российской империи в конце XIX века называли смутную область неведомого. В этот период на интеллектуальный мир Европы огромное внимание оказывали открытия математиков. Николай Лобачевский, Янош Бойяи и Бернхард Риман доказали, что аксиомы классической геометрии можно менять, чтобы описывать обобщенные «воображаемые» пространства. Мы можем представить мир, где параллельные прямые пересекаются, где измерений больше трех, где пространство изгибается. И более того, если последовательно и внимательно описывать такой мир, он будет непротиворечивым и логичным. Для математиков это был новый инструмент в работе. А для мистиков неевклидова геометрия стала доказательством, что человеческий разум может оперировать понятиями, которые никак не связаны с видимым миром. Если Лобачевский расписал правила, по которым работает мир с искаженным пространством, то почему нельзя так же описать рай? Он не похож на то, что мы можем увидеть глазами, но это не значит, что его нет. В романе «Братья Карамазовы» Федора Достоевского Иван Карамазов именно в математике находит основу своей веры в Бога. Еще один пример: популярный прозаик Серебряного века Федор Сологуб, будучи по профессии учителем математики, после смерти жены провел неделю за интегральными уравнениями и в конечном итоге доказал через математику существование загробной жизни.

Четвертое измерение – это то, что существует, но не может быть зафиксировано (хотя, конечно, очень хотелось бы). Спириты XIX века надеялись, что взаимодействовать с ним могут особенные люди или новая техника (фотоаппараты, энцефалографы и т. д.). Священник Павел Флоренский и футурист Велимир Хлебников делали ставку на изучение геометрии. Философы Николай Бердяев и Василий Розанов верили в возможность встречи с неведомым через искусство: театральные и музыкальные практики, мистерии.

Петр Успенский подошел к теме осторожно и прагматично. Для начала он попытался сформулировать, что стоит относить к четвертому измерению, а что – нет. Такой рациональный подход выделял его среди публицистов-мистиков. Книга Успенского «Четвертое измерение» была одним из главных экспонатов научного отдела «Выставки произведений печати» в Санкт-Петербурге в 1909 году. И быстро обрела популярность у образованной публики. Успенский не отрицал науку, но ограничивал зону ее ответственности.

Для Успенского четвертое измерение – это область работы времени, сознания, психических явлений. А вот существование невидимых сущностей и посмертного опыта он лишь допускает. Ему куда интереснее внутренняя работа человеческого сознания, возможность мышления вырваться за пределы автоматизма восприятия материального мира. В этом смысле Успенский – типичный философ-гностик. Он считал, что материальный мир несовершенен, враждебен человеку, что органы чувств если и не обманывают, то ограничивают восприятие.

Эта философская традиция ведет свое начало из античного мира. Еще Платон писал, что тело – темница души. Гностики первых веков нашей эры развивали эту идею. В определенном смысле вся европейская философия испытала на себе влияние гностицизма. Многие авторы обращают внимание на то, что сами свойства материи, само устройство мира мешает нам его познавать. А ключом к преодолению этого ограничения (частично или полностью) является человеческий разум.

Гностики предлагали разные способы пробиться через «завесу» материи. В конце XIX и начале XX века большие надежды европейский мистицизм возлагал на электрический ток, магнитные поля, радиоактивность. А кто-то даже пытался фотографировать на пленку явления, недоступные органам чувств. Успенский скептически относился к возможности фотографировать призраков. Куда больше перспектив он видел в телесных и эстетических практиках.

«Впереди всех других человеческих способов проникновения в тайны природы идет искусство», – писал Успенский в «Четвертом измерении» и добавлял: «искусство идет впереди науки, точного знания и даже впереди философии, но не служит им, не прокладывает для них путей, а идет своим путем, открывая свои горизонты»[3]. Поэзия, живопись, музыка оперируют объектами, которые преодолевают ограничения трехмерного мира. В них раскрываются человеческие эмоции и интуиции, которые не всегда удается выразить четко. Искусство позволяет говорить о том, чего не существует в материальном мире, но что, несмотря на это, оказывает существенное влияние на людей. В отличие от телесных (в том числе йоги) и экстатических, психоделических духовных практик, изменяющих состояние сознания, искусство позволяет делиться с другими собственными открытиями в сфере четвертого измерения. Да, медитация или молитва могут дать человеку опыт сверхъестественного, но обыденного языка не хватит, чтобы рассказать об этом тому, кто не медитирует и не молится. И уж тем более католическая аскеза не научит монаха делиться открытиями с индуистским гуру или американским спиритуалистом. Здесь на помощь приходит искусство, которое создает не строгие, а открытые к трактовке и доступные многим символические высказывания.

Эти идеи сделали Успенского популярным в художественных кругах. Искусство способно облекать в форму то, что существует, но недоступно глазу. С его помощью можно говорить о явлениях, которые еще не сложились окончательно и не закрепились в нормативном языке. Например, язык поэтов-футуристов – заумь – есть не что иное, как попытка выйти за границы обыденной речи, чтобы по-новому передавать эмоции, минуя привычные шаблоны, и разрабатывать еще не оформившиеся образы будущего. А кубизм – художественный метод, который позволял охватить объект со всех сторон одновременно и увидеть его внутреннюю структуру: что недоступно глазу, то возможно воспринять разумом.

В этом смысле Успенский еще задолго до знакомства с Георгием Гурджиевым начал разрабатывать концепцию эзотеризма, более адаптированного к жизни в современном городе. Такой эзотеризм не требует ухода из общества – напротив, он предполагает полное погружение в городскую повседневность. Успенский считал, что уединенной внутренней работы в пещере или готическом замке недостаточно. Главной практикой западного эзотеризма должно стать символическое искусство, которое позволяет не выпадать из социальной и культурной жизни и при этом видеть скрытые структуры реальности, недоступные обычному взгляду.

В пространном введении к своей работе «Символы Таро» Петр Успенский называет эти карты «философской машиной», у которой есть три цели:

1) иллюстрирование сложных концепций;

2) формирование метафизических интуиций;

3) тренажер для ума.

Насколько новым был такой подход к картам Таро? Порвал ли Успенский с прежней традицией оккультного Таро? И если да, то как этот тренажер помогал ему в собственных поисках четвертого измерения? Для ответа на эти вопросы в самых общих чертах опишем историю Таро.