Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 22

Посреди галереи мне пришлось остановиться, потому что смеяться на ходу у меня не вышло, и докер с тележкой объехал нас, как объезжают столб. Пруль переждал, шмыгнул носом и посмотрел на меня с довольством рассказчика, у которого байка вышла ровно такой длины, как задумано.

— Так что я на борту десятый год, отрабатываю, и никуда отсюда не денусь. — Он кивнул на «Пеликана», серого, заплатанного, родного. — У людей дом, это откуда они. А у меня дом, это где меня по фамилии в ведомость вписали. Первый раз в жизни. Хеда вписала. — И, не меняя тона: — Ставлю галету, что Ботва сегодня стол урожая объявит. Огурцы дошли, я видел.

Я не стал спорить. Про огурцы он никогда не ошибался.

Он выиграл: через день на борту случился праздник, первый за стажировку, и назывался он «стол урожая». Галету я отдал с удовольствием, что в тотализаторе Пруля со мной случилось впервые.

Оказалось, это ежегодное: раз в году, когда грядка Ботвы выдает главный сбор, кок закрывает камбуз на спецобслуживание и дает стол, на котором нет ни одного концентрата. Совсем ни одного. Свежие помидоры, огурцы с пятого, легализованного квадрата, зелень охапками, какая-то ботва в четырех видах, оправдывающая прозвище хозяина, и в центре, как орден, блюдо с жареным, настоящим, не восстановленным белком, происхождение которого Ботва не раскрывал, а Хеда, что характерно, не спрашивала.

Готовку я видел изнутри, потому что напросился к Ботве в подручные, и это оказалось отдельной школой. Ботва на камбузе работал, как Ярне в машинном: без единого лишнего движения и без единого слова. Задачи он ставил подбородком: кивок на овощи, значит мыть, кивок на доску, значит резать. Один раз я порезал не так, и он не сказал ничего, просто взял мой ломтик, посмотрел на него, посмотрел на меня, и положил рядом свой, правильный. Разница была видна невооруженным глазом, как между моей пайкой на первом курсе и пайкой Ярне. Я перерезал все. Он кивнул. За два часа работы это была высшая награда, и, что характерно, ее хватило.

Стол собрал всех, даже Юссу сняли с вахты, на вахте на два часа остался автопилот и Тольд, который заявил, что капитану положено поститься за расписание. Ему наложили тарелку и унесли на мостик, и это было единственное блюдо, покинувшее кают-компанию. Тарелка вернулась через час, пустая, и на ней лежала записка, почерком капитана: «Расписание благодарит». Записку Ботва разгладил и убрал в нагрудный карман фартука, и я готов спорить, что там у него лежали такие же, за все прошлые годы.

— За грядку! — Пруль поднял кружку с чем-то ягодным, что Ботва гнал из своих же отходов производства и что до алкоголя не дотягивало юридически, но дотягивалось душевно. — Пять квадратов сопротивления!

— За пятый квадрат. — Хеда подняла голову от планшета, и это была первая шутка, которую я от нее слышал: пятый квадрат был ее поражением, и она подняла за него кружку сама.

Дальше стол покатился, как положено столу: Пруль рассказывал сагу о том, как он в позапрошлом году вез рассаду от «Огорода» за пазухой через таможню, потому что фитоконтроль, и как рассада его выдала, зацветя. Юсса, разомлев от свежего, дослушала про цветение и отставила кружку.

— Двадцать девять лет назад. — Стол притих: с этих слов у Юссы всегда начиналось стоящее. — Эскадрилья наша стояла на станции у самого края, дальше которого уже ничего не возят. Была одна ночь, после которой утром вышла благодарность в приказе. Всей эскадрилье, поименно. Премию обещали следом. Следом пришла выписка из приказа, каждому на руки, на память.

— А за что благодарность? — Пруль подался вперед, рассада была забыта.

— За ночь. Подробности были в приказе. — Юсса отхлебнула. — Приказ пропили.

— Как пропили? Он же бумажный!

— Старшина собрал наши выписки и понес лавочнику на станционный ярус. Курс вышел один к одному: приказ на литр. Все считали, что старшина продешевил.

— А он продешевил?

— Лавочник наши выписки вставил в рамки и повесил над стойкой, все до одной, рядком, а сверху написал: «Здесь пьет эскадрилья, отмеченная в приказе». Под эти рамки к нему потом весь сектор ходил пить, пока стояла станция. А старшина до конца службы, проходя мимо стойки, здоровался со своей рамкой. — Юсса взяла кружку обратно. — Двадцать девять лет.

Пруль хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули огурцы, и потребовал адрес той стойки: он туда сходит и выпьет под рамку за всю эскадрилью сразу. Юсса не ответила. Она уткнулась в кружку и пила из нее дольше, чем пьют чай, и над кружкой у нее смеялись одни глаза.

Ботва царил над столом молча, подкладывая, и только раз произнес речь. Речь была такая: он встал, оглядел стол, сказал «ешьте» и сел.

Байки за столом шли слоями, и третий слой был про пропавшие смены. Пруль знал две, обе с чужих слов: смену на дальней перевалке, которая ушла в трюм и не вышла, и такелажника с «Огорода», исчезнувшего между двумя ведомостями. Юсса выслушала и сообщила, что за тридцать лет знает ровно один способ исчезнуть между двумя ведомостями и называется он третья ведомость, неучтенная. Пруль обиделся за жанр и выложил козырь: у них на узле про такие смены говорили коротко, Древние забрали, и всегда со средней палубы, потому что средняя удобнее.

Хеда, снова в планшете:

— Чем удобнее?

— Тем, что никто не знает! — Пруль развел руками над огурцами. — В этом и жуть.

— В этом и соль. — Юсса отхлебнула из кружки. — Жуть, у которой нет накладной.

Стол лег. Я смеялся вместе со всеми и подумал, что за все свои годы слышал это слово только там, где над ним смеются: в курилке, у стола подписания и вот теперь над огурцами.

Овации были искренними.

Потом с меня потребовали историю. Оказалось, это тоже часть ритуала: новенький на первом столе урожая платит историей, желательно позорной, «предыдущий стажер рассказывал, как перепутал пеногон с душем», сообщил Пруль с надеждой. Я подумал и рассказал им про гонку на лоадерах. Как на Целине, в четырнадцать лет, я собрал себе лоадер из списанной рамы и движка, который держал больше, чем обещали его бумаги, и как выиграл на нем ночной заезд у машин вдвое здоровее, потому что на грядах выигрывает не тот, кто быстрее едет, а тот, кто меньше теряет. И как с выигрышем меня, мелкого, кинули при полутора сотнях свидетелей, для которых это была не новость, а погода.

Успех был полный. Юсса потребовала технических подробностей и, получив расклад по грядам и подвеске, признала тактику «грамотной для четырнадцати лет и самоубийственной для остальных возрастов». Пруль немедленно предложил организовать гонки на узловых погрузчиках и был пресечен Хедой, не отрывавшейся от планшета: «страховой класс, Пруль». Два слова, и целый вид спорта умер, не родившись.

— Выигрыш большой был? — Ботва перестал подкладывать и посмотрел на меня не мигая. Четыре слова за вечер: тема была ему близка.

— Сто один кредит по ставкам. — Я показал ему пустую ладонь. — Видел я из них ровно ноль.

Ботва помолчал, взвешивая услышанное на своих внутренних весах.

— Наличными и сразу. — С этим приговором мне на тарелку лег кусок жареного. Это, как я понял, было у грундов выражением глубочайшего сочувствия: словами и белком.

Я смотрел на них всех, на этот стол посреди железной коробки, ползущей от «Пыльной» к «Огороду» со скоростью, у которой нет ничего общего с романтикой, на людей, у которых премия зависит от несделанного ремонта, а праздник от грядки в четыре официальных квадрата, и думал: вот оно, то, про что не пишут ни в лоциях, ни в учебниках, ни в контрактах.

— Зафиксировала вечер в журнале. — Этим Мири встретила меня на пороге каюты, сытого впервые за пять лет по-настоящему. — Раздел «Пеликан», пометка «важное». Не спрашивай, по каким критериям я отношу к важному. Критериев два: когда ломается и когда вот так.

У ритуала оказалось продолжение, которого я не предусмотрел. Через сутки Пруль поймал меня в коридоре и сообщил, что стол был хорош, но программа кончилась рано, а до «Огорода» еще сутки. Я, вместо того чтобы промолчать, сказал, что у меня есть визор.