Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 23

Слово произвело на «Пеликане» действие, которого не производили ни мой диплом, ни мой рейтинг.

— Рабочий? — У Пруля сделался голос человека, которому назвали координаты клада.

— Рабочий. Чиненый трижды. Последний раз паяльником, который я собрал сам, из чего было.

— Неси. — И это прозвучало не просьбой, а распоряжением по судовой роли.

Я принес визор и коробку. В коробке лежали двадцать шесть чипов, собранных за девять лет: часть выкопана в ямах, часть выменяна у круми на медь, два куплены честно и оба оказались хуже выкопанных. В моей описи они шли одной строкой, «чипы записей», потому что опись не обязана понимать, что именно она хранит. Древние голофильмы, кино с Земли, пролежавшее тысячу лет и доехавшее до Целины в мусоре, как доезжает до окраины все, что перестали беречь. Их там когда-то любили и там же выбросили, а я подобрал.

Смотрели вестерн. Выбирала Мири, по критерию, который сформулировала вслух: наименьшее количество летающих объектов, «потому что после вашего разгона я на летающие объекты смотреть не могу».

Ботва сел ближе всех и поставил рядом тарелку, к которой за весь сеанс не притронулся. Через сорок минут он произнес первые два слова за вечер:

— Лошадь хорошая.

Юсса, до этого комментировавшая посадку всадника с профессиональным презрением человека, у которого свои представления о шасси, замолчала и посмотрела на Ботву с уважением.

— Он прав. — Она кивнула на экран. — Все остальное там вранье, а лошадь настоящая.

Хеда досмотрела до конца, не отрываясь от планшета, и вынесла единственную резолюцию: страховой класс у главного героя нулевой, и линия, которая застраховала бы такого, разорилась бы к третьей петле. Пруль требовал перемотать на выстрел и был пресечен коллективно. Ярне не пришел, но дверь в машинное в тот вечер стояла открытой, чего за ней не водилось.

Так двадцать шесть чипов стали судовой ценностью. К концу петли на них выстроилась очередь, у Пруля появилась теория о том, кто из героев кем работал бы на линии, а Ботва еще дважды, без объяснений, попросил «про лошадь». Я ставил ему про лошадь и думал о том, что за девять лет ни разу не смотрел это в компании и не знал, что оно так работает.

Ночью, в тишине каюты, Мири вернулась к сеансу:

— Отмечу для истории. Это был первый твой сеанс, на котором ты никому не объяснял, что происходит на экране. Раздел киношколы у меня простаивал за отсутствием учеников. Учеников теперь четверо, все хуже меня, и я намерена этим пользоваться.

Петля катилась дальше, и рабочая часть ее была спокойной: «Пыльная», подшипник вентилятора, замененный за сорок минут, «Огород», «Тупик» с ломом и Мастером, которому я на этот раз купил чай сам. Он принял это как должное и рассказал мне за этот чай, где на «шестерке» гниют кабельные трассы: «у всех, парень, у всех до единой, проектная ошибка, конденсат туда сливается, как в карман. Нижняя трасса, левый борт, за обрешеткой. Не полезешь, не увидишь: снаружи она красавица».

Я полез. На обратном переходе, испросив у Ярне добро и получив вместе с добром его самого, потому что «за обрешетку левого борта в одиночку не лазят, там разъемов на неделю, если заденешь». Вскрыли два лючка. Мастер оказался прав наполовину: трасса гнила, как обещано, конденсатная дорожка виднелась хрестоматийная, по проектной ошибке, как по учебнику. Но гниль была старая, остановленная: лет десять назад кто-то прошел всю трассу, зачистил, переложил худшие жгуты в рукава и поставил в нижней точке самодельный дренаж, грамотный, из подручного, с ершиком от конденсата.

— Твоя работа? — Я посветил на дренаж.

— Моя. — Ярне провел пальцем по ершику. — Второй год как пришел на борт, тогда и нашел. По той же наводке, кстати. Мастер эту лекцию про трассы читает всем, кто чай ставит, уже лет двадцать. И правильно читает: на моей памяти два борта шестой серии сгорели именно с трассы. Не от гнили даже. От того, что снаружи она красавица, а лючки открывать лень.

В тетрадь легла позиция тридцать четыре: кабельная трасса, левый борт, проектный конденсат, дренаж самодельный, чистить ершик раз в квартал, лекции Мастера ставить чай вне очереди.

И еще на этой петле я впервые увидел, как выглядит конец квартала с той стороны стола. Хеда считала. Она и так считала всегда, но теперь она считала со звуком: в кают-компании по вечерам щелкал ее планшет, и по частоте щелчков Пруль, знавший этот метроном десятый год, определял погоду: «до пятнадцати щелчков в минуту, квартал сходится, за двадцать, не подходи». Шел девятнадцатый щелчок. Лимит внеплановых расходов, как я понял из обрывков, был выбран почти весь: докование съело больше сметы, узел поднял причальный сбор.

Тольд в эти дни сделался еще молчаливее обычного и дважды на моей памяти пересматривал график петли, выжимая из перехода лишние часы: раньше пришли, раньше погрузились, раньше вышли. Расписание, его единственный рычаг, и он давил на него, как давят на единственный рычаг.

Пруль перестал заключать пари. Ботва поливал грядку по часам, минута в минуту. Юсса стучала по столу чаще обычного, и никто над ней не смеялся. Между экипажем и премией ДТО стояла последняя неделя квартала, и всем на борту очень хотелось прожить ее спокойно.

Спокойная неделя кончилась в первую же ночь обратного перехода. Мири разбудила меня за два часа до вахты, и не из-за седьмого стыка: седьмой дышал по графику.

Она умела будить по-разному. Был у нее подъем штатный, был аварийный, а этот был третий, которого я еще не слышал: тихий, без сигнала, просто голос в темноте, вполсилы.

— Роджер. Проснись. Не по тревоге, но проснись.

— Слушаю. — Я сел. Сон снялся сразу, как пломба с сорванной резьбы.

— Доклад по магистрали. Я формализовала то, что мне не нравилось в девятом стыке. Помнишь, я говорила: цифры лучше, чем у седьмого, а тон хуже. Я нашла, почему. Седьмой устал сам, у него ресурс вышел честно, по циклам, и дышит он ровно, как старик: тяжело, но стабильно. А у девятого уплотнитель не старый. У девятого уплотнитель неправильный. Я подняла акустический профиль посадки: он сидит в канавке с перекосом, микронным, с самого монтажа. Его поставили криво, Роджер. Не Ярне, раньше: по данным инвентаризации, комплект на девятом менялся тринадцать лет назад, еще до Ярне на борту был другой стармех. Тот, у которого почерк пил.

— И что это меняет?

— Это меняет темп. — Громкости она так и не прибавила. — Усталый уплотнитель деградирует по циклам, предсказуемо, я седьмому даю еще квартал с высокой достоверностью. А перекошенный живет, пока держится кромка, и умирает не по графику, а по событию: тепловой удар, скачок давления, жесткий маневр. Он может стоять год. А может кончиться за недели. И я не могу сказать точнее, потому что событие не прогнозируется, прогнозируется только уязвимость.

— Насколько ты уверена в перекосе? Это же микроны, через акустику, через кости. Это на пределе даже для тебя.

— На пределе. — Спорить она не стала. — Уверенность семьдесят два процента. Я знаю, что это не девяносто восемь, как с клапаном. Поэтому я и бужу тебя тихо, а не по тревоге. Но послушай сам, я приготовила.

Она проиграла мне две записи, замедленные, очищенные, одну за другой. Седьмой стык на тепловых качелях: звук был усталый, ровный, вдох-выдох, вдох-выдох, старик на лестнице. И девятый: почти такой же, тише, здоровее, но раз в несколько циклов в его дыхании проскакивало короткое двойное «т-тик», как будто кто-то переступал с ноги на ногу. Крошечное. Неправильное. Я бы никогда не поймал это ухом на живом борту. Но в записи, после ее обработки, это слышал даже я, и от этого «т-тик» у меня по спине прошел старый целинский холодок, тот самый, который срабатывает раньше головы.

— Слышишь. — Точку в конце я расслышал отчетливо.

— Слышу. Кромка играет.

— Кромка играет. — Мои слова вернулись ко мне ее голосом, уже как диагноз. — Перевожу на язык тетради Ярне: у нас в магистрали не одна позиция, а две. Седьмой, который честно стар. И девятый, который врет, что молод. — Пауза, та самая, перед правдой. — А теперь худшее. До конца квартала пять суток. Комплект уплотнителей в заявке на следующий. Лимит внеплановых у Хеды выбран, я слышала ее планшет, девятнадцать щелчков в минуту. И если я права про девятый, то вопрос «дотянет ли седьмой до квартала» был не тем вопросом. Правильный вопрос: доживет ли квартал до девятого.