Тайна девятой планеты. Контракт вслепую - Седов Денис - Страница 3

— Здесь всё, что плохо держится, рано или поздно летит вниз. Гайка с такой высоты пробивает каску. Забытый ключ убивает. Так что смотри не на то, что есть, а на то, что может упасть.

Потом он целый час объяснял работу верхового. Как стоят свечи в пальцах, как их выводят, как заводят в элеватор. Как держать страховку. Как читать бурильщика по движению блока, когда рация молчит. Какие узлы вязать на верёвке, чтобы подать свечу к центру и не уронить её на головы тех, кто внизу, и почему узел, который не развяжется под нагрузкой, но развяжется одним рывком, важнее любой новой техники.

К ним присоединился верховой Стивен — рыжий, конопатый, с широкой улыбкой и таким шотландским акцентом, что первые минуты Иван понимал через слово.

Николай кивнул на Ивана и сказал Стивену одно слово:

— Научи.

И Стивен из кожи вон лез, лишь бы научить его всему, что знал.

Николай закончил проверку, черкнул пометки в блокноте, а потом сделал то, от чего Иван застыл. Он не пошёл к лестнице, а подошёл к краю люльки и дал отмашку вниз. Бурильщик кивнул, и талевый блок с элеватором плавно пошёл вверх, остановившись точно напротив мостика верхового.

Николай шагнул на элеватор. Взялся за штроп. Новая отмашка — и мастер поехал вниз, стоя на железе, как на лифте, без страховки, глядя на залив.

— Старая школа, — сказал Стивен с явным уважением, глядя ему вслед. — Он ещё на суше на таких станках бурил, по сравнению с которыми наш — новенький. Динозавры, а не станки.

Потом спохватился и быстро добавил:

— Ты ничего не видел. Понял?

— Понял, — сказал Иван и, сам того не заметив, перекрестился. Так клялся отец, когда давал слово всерьёз.

Отец не был набожным и в церковь ходил только по праздникам, да и то ради матери. Но этот жест значил для него много, и Иван ни разу не видел, чтобы отец нарушил данное так слово. Хотя о многом он не рассказывал никогда, даже если его спрашивали прямо.

Стивен посмотрел на Ивана, хмыкнул и хлопнул его по плечу.

Вечером Иван долго не мог уснуть. Перед глазами стояла одна картинка: мужик за пятьдесят поднимается на двадцать семь метров и даже не сбивает дыхание. А он, молодой, висел на той лестнице, как мокрая тряпка.

Утром за завтраком он спросил Стивена, ходит ли тот в качалку.

— Каждый вечер, — расплылся Стивен. — Почти вся бригада ходит. Пойдём вместе?

Со Стивеном они быстро сдружились: шотландец был добродушным, легко шёл на контакт и смеялся так громко, что его было слышно с вышки на палубе. Он гонял Ивана в зале так же, как учил на вышке: терпеливо, но без поблажек.

— На полу ты силу тратишь, а здесь её копишь, — объяснял он. — Иначе к сорока станешь как наш техасец. Злой и со спиной.

Вахта пролетела удивительно быстро. Когда пришло время ехать домой, Иван посмотрел на себя в зеркало в каюте и не сразу узнал. За тридцать пять дней тяжёлой работы и вечерних тренировок он сбросил лишнее и набрал хорошую мышечную массу. Плечи стали шире, лицо жёстче, руки покрылись мелкими шрамами и мозолями, которые он почему-то рассматривал с гордостью. А по лестнице на вышку теперь поднимался, не останавливаясь на середине.

Терять это не хотелось, и дома он первым делом купил абонемент в лучший спортивный комплекс города.

Зарплата удвоилась, впереди открывались отличные перспективы.

Жизнь налаживалась.

Глава 3

Постепенно Иван втянулся: вахта, дом, снова вахта — тридцать пять дней на буровой, тридцать пять дома. Зал утром, зал вечером, море по выходным. Шумные компании никуда не делись, но стали реже. Деньги он больше не спускал до последнего евро, а откладывал, хотя и сам пока не знал, на что именно. На что-то большее: может, на квартиру, а может, на жизнь, в которой не придётся считать.

Как-то в межвахту к нему в гости заехали парни из бригады. Стивен прилетел из Абердина, Колин, первый помбур, приехал из Ливерпуля, а с ними ещё двое ребят с пола. Они долго сидели на открытой террасе родительского дома. Мама напекла русских пирогов — с капустой, с мясом, с яйцом и луком, — и Стивен ел их так, будто не видел еды с прошлой вахты, нахваливая каждый на своём невозможном шотландском.

Отец жарил мясо на мангале — мамином, русском, а потому по-русски, на шампурах, хотя упорно называл это grigliata. Он посмеивался, подливал вино и с гордостью слушал, как парни хвалят Ивана за работу, а потом как бы между делом спросил, кто научил сына всему этому.

— Мастер наш, Николай. Русский, давно в Европе живёт.

— Русский, — повторил отец. — А фамилия?

Иван пожал плечами: фамилию он не знал. Отец кивнул, перевернул шампуры и надолго замолчал, занявшись почти готовым мясом.

Солнце садилось за холмы, вино заканчивалось, разговоры становились тише.

— Классные вы мужики, — как-то грустно сказал Колин, глядя в пустой стакан. — Жалко, придётся разбежаться.

На него сначала посмотрели с недоумением, а потом завалили вопросами.

— Слышал от сервисников. Говорят, оператор контракт продлевать не будет. А это значит, буровую или на прикол до нового контракта, или на металл распилят. Она же старушка уже. Вон в Сингапуре новые как грибы штампуют. Пора ей на покой.

Все приуныли. Оставалась надежда, что это просто разговоры, но на буровой слухи — как газ в скважине: если пошёл, значит, где-то есть давление.

* * *

Слухи подтвердились в самом начале следующего заезда, когда на общей планёрке начальник буровой объявил: контракт не продлён, скважину ликвидируют, установку снимают с точки и перегоняют в Дубай, в док. Сколько она там простоит и что с ней будет потом, не знал никто.

Для Ивана и его первой бригады это был последний заезд.

Работы хватало. Сначала ликвидация скважины: цементные мосты, один за другим, опрессовка, ещё один мост. Потом подъём инструмента и выкладка трубы на мостки, труба за трубой, тысячи метров стали. Потом крепление по-походному: всё, что могло сдвинуться, упасть или поехать при качке, привязывали, приваривали, зажимали. Консоль задвинули внутрь, вышку раскрепили.

Снятие с точки заняло почти двое суток. Корпус опустили на воду, и он закачался, впервые за долгие месяцы став кораблём. Затем начали поднимать ноги: две вышли из грунта легко, а третья засела в илистом дне так, что её почти сутки размывали водой под давлением, пока грунт не отпустил. Когда нога наконец пошла вверх, на палубе кто-то зааплодировал.

Буксиры взяли установку на тросы и потащили на юг. Суэцкий залив, Красное море, Баб-эль-Мандеб. В Аденском заливе на борт подняли вооружённую охрану, по ночам шли без огней, и на палубу выходить запрещалось. Дальше Аравийское море, Ормузский пролив. Три-четыре узла, день за днём, жара, качка, вахта, которую продлили до самого прибытия.

В последний день перегона Иван поднялся на палубу у опор и долго смотрел на них. Где-то под последним слоем серой краски был и его слой. Одиннадцатый.

* * *

Когда установка встала в доках Дубая, Иван провёл на борту уже семь недель, и билеты на самолёт его ждали. Он закончил последнюю смену и переодевался в раздевалке, когда его нашёл Роб, палубный.

— Иван, зайди к мастеру. Он за тобой послал.

Настроение было паршивое, но Иван наскоро собрался и пошёл в офис буровых мастеров.

— Привет, Ваня, — поздоровался Николай, указывая на кресло. — Кофе будешь?

— Нет, спасибо. Поспать ещё хотел. Такси только через пять часов, и в аэропорт.

— Вместе поедем. Ты же во Франкфурт летишь?

— Да, — кивнул Иван.

— Ну вот, нам одну машину заказали. Отсыпайся, такси будет через четыре с половиной. Вот твои билеты. И рекомендация от меня.

С этими словами Николай протянул ему несколько распечатанных листов.

Рекомендацию Иван прочитал уже в каюте, когда остался один. В ней были лучшие отзывы и высшие оценки. Внизу, над подписью, Николай дописал от руки: «Reliable. Learns fast. Respects the floor. Recommended without reservation».

«Вот мастер, молодец. На прощание такой подарок сделал», — с благодарностью подумал Иван о своём седом наставнике. Он уснул, не раздеваясь.