Тег #Опережение (СИ) - Громов Ян - Страница 10

Вот это «просто» я уже слышала достаточно раз, чтобы понимать: за ним почти всегда что-то есть. Только вытаскивать это клещами из пятнадцатилетнего человека было бесполезно. Чем сильнее давишь, тем крепче он закрывается.

— Курили?

Пауза. Маленькая, но я её услышала.

— Немного. Но обычные сигареты Marlboro Lights, ничего такого…

Ну да, тут, в этом году, они ещё есть. Помню, писала в году примерно две тысячи десятом статью про табачников и антитабачное законодательство.

— Пили?

— Марин, ну…

— Саша, я спрашиваю.

— Один раз. Пиво. Одну бутылку на троих. Это вообще не считается.

Одну на троих. Не считается. У меня в прошлой жизни как-то был рекламодатель, который говорил «мы немного задержим оплату, совсем маленечко, это вообще не считается». И задержал на восемь месяцев.

— А Лёпа? Эти?

— Нет! — он аж дёрнулся. — Я же сказал. Их вообще во дворе больше нет. Я их не видел с того раза. Они у меня самого отторжение начали вызывать, когда я осознал, кто они и куда всё может с ними скатиться для меня. Но, кстати, я слышал, что он как мумия теперь в гипсе ходит. Хахаха! И говорят, что его так сестра Сани Вершинина отделала. Ему очень стыдно и он старается не светиться. Пацаны рассказывали.

Вот в это я поверила сразу. Внутри что-то отпустило, а следом сразу пришло раздражение. Я-то считала вопрос закрытым. Я его закрыла. А он просто стал тише. Видоизменился.

— Саш, они нормальные, эти Димон с Костылём? И третий.

— Нормальные. Обычные троечники.

— Но ты-то нет. Ты же умный, Саш. Когда сам захочешь.

Он отвернулся к монитору. Там его, кажется, уже убили.

— Просто с ними нормально, — сказал он экрану. — Никто ничего ненужного не спрашивает. Но в то же время никто и не относится с жалостью. Просто легко и весело.

Я определённо поняла, что он имел в виду. Никто не спрашивает про родителей. Не подшучивает. Никто не смотрит с тем лицом, с каким на него смотрели учителя и бабушкины соседки. С ними можно просто быть Саньком, у которого всё нормально.

Я это поняла и всё равно сказала то, что сказала.

— Нормально — это не цель в жизни, Саша. Хочешь потом в тридцать лет мыть машины на автомойке или работать охранником в супермакете, разгадывая кроссворды и отгоняя мух и пытаться убедить себя и всех вокруг, что всё нормально? Для кого-то это потолок. Для твоего Руси или Димона. А у тебя совершенно другие горизонты. Я знаю твой потенциал. Тем более, если ты собрался развиваться в сфере IT, которую ты так любишь.

Он промолчал.

— Саша, вот, — я кивнула на компьютер. — Ты же его сам собирал. Ты мне тогда полчаса рассказывал про шины и частоты. Я половину не поняла, но ты был счастливый. Куда это всё делось?

— Никуда. Он тут стоит, как видишь.

— Стоит. И ты в нём играешь в игры, фигнёй страдаешь.

— Ну а что ещё в нём делать?

— Ты хотел собирать. Уметь ремонтировать. Но больше всего ты хотел понять, как оно работает изнутри, разбираться в софте, научиться писать код. Помнишь?

— Помню… — сказал он, тяжело вздохнув.

Марина

— Так вот. Если тебе для этого что-то нужно, докупить, детали, книжки, диски какие-то, я добавлю. Скажи, что нужно, и я дам денег. Это не проблема.

Он посмотрел на меня как-то странно. Не с благодарностью. Скорее так, как смотрят на человека, который предлагает решить проблему самым простым для себя способом.

— Мне не нужно ничего докупать. Всё, что надо, уже есть.

— Тогда просто садись и занимайся. Главное, чтобы ты не слонялся по торговым центрам с бутылкой пива. Время уходит, Саш. Тебе кажется, что впереди сто лет и всё успеется. Не успеется. Чтобы чего-то добиться, мальчику нужно с ранних лет очень сильно стараться. Очень. Так устроен мир. Никто тебе ничего не даст просто за то, что ты хороший. Ни институт, ни работа, ни деньги. Это всё нужно выгрызать, и начинать сейчас, а не когда-нибудь потом.

Я слышала себя со стороны, и мне это не очень нравилось. Этим тоном со мной разговаривала мать в прошлой жизни, со своим вечным «в твои девятнадцать мне уже было двадцать один». Я этот голос ненавидела, а теперь он выходил из меня готовыми абзацами, будто я читала с телесуфлёра. Но как-то надо было его вразумить.

Сашка кивал в нужных местах. Где-то на «так устроен мир» он на секунду поджал губы, словно хотел что-то сказать, но передумал. Наверное, решил, что взрослая «тётка» опять читает ему лекцию, и я бы на его месте решила точно так же.

— Понял, — сказал он. — Буду заниматься.

— Правда?

— Правда, Марин. Всё нормально.

Опять это его «всё нормально». Я встала и потрепала его по волосам, а он по обыкновению увернулся и продолжил заниматься своим бездельем в компьютере. На кухне бабушка налила мне чаю, поставила на стол печенья, которые сама испекла, и спросила, поговорили ли мы. Я ответила, что поговорили и он всё понял. Бабушка кивнула и подвинула ко мне варенье.

Иванова-старшего мы разбирали несколько недель. Материала набралось много, и из него нужно было выбрать то, что выдержит суд.

Олеся начала копать ещё в ноябре, со своей фразы про «наш жанр» и «коррупцией смердит». Свободного времени у неё не было, поэтому копала она в рабочее, а я делала вид, что ничего не замечаю, что мне мало интересно ДТП с участием его сына. Хотя профессиональное чутьё подсказывало, что материал будет громким. Света работала с ней в паре по этому направлению.

К концу декабря на столе у нас лежало следующее. Итоги торгов по закупке томографов и реанимационных мониторов для трёх областных больниц за два года. Всё открытое, всё на сайте, только никто не читал. Поставщик один и тот же, ООО с неприметным названием. Выписка из реестра: учредитель — женщина с редкой фамилией. Та же фамилия у жены Валерия Николаевича в девичестве. Двоюродная сестра, как выяснила Света за пару звонков.

На одном документе совпадение фамилии ещё ничего не значило. Поэтому мы проверяли дальше: адрес регистрации, прежние места работы, даты создания фирмы, людей, которые появлялись в связанных компаниях. Ничего из этого само по себе не доказывало коррупцию, но вместе начинало складываться в неприятную картину.

И коммерческие предложения других поставщиков на то же оборудование. Света собрала их за неделю, представляясь то закупщиком частной клиники, то «помощником по снабжению». Разница выходила от сорока до семидесяти процентов. На томографе — двадцать четыре миллиона сверху. На одном.

Инфляция? Нет. Не в таком объёме даже близко.

— Это всё в открытом доступе, — сказала Света, раскладывая листы. — Любой мог бы, если бы задался вопросом и тщательно проанализировал.

— Любой мог бы. Но сделала ты.

Мы несколько раз перепроверяли цены. Мне не хотелось строить материал на одной красивой цифре, которую потом можно было бы разбить одним звонком поставщику. Сравнивали снова и снова модели, комплектацию, условия поставки, сроки. Там, где оборудование отличалось, цифру в текст не брали.

Потом появились письма. Анонимный сотрудник департамента прислал на редакционную почту сканы служебных записок, где главврача одной из больниц прямым текстом просили «не рассматривать альтернативные предложения». Проверка этих писем заняла у нас неделю — мы не стали сразу писать, что письма подлинные. Сначала сверили номера, даты, фамилии, кому они были адресованы. Потом нашли подтверждение в других документах. Всё совпало, и даже стиль оказался его, Иванова: Валерий Николаевич очень любил слово «безотлагательно». Только после этого я разрешила оставить их в материале.

Нашлась ещё справка на полстраницы из поликлиники, подчинённой департаменту. В ней говорилось, что Кириллу Иванову «стало плохо» за рулём, а выдали её не в день ДТП, а после. Мы упомянули её одной строкой и выводов делать не стали. То есть, по сыну уже и так всё было ясно — его песенка была спета, учитывая неопровержимые доказательства вины и цинизма, но для полноты понимания, кем является его отец — решила упомянуть и это.