Канун Рождества - Монтгомери Люси Мод - Страница 2

Следующей была тётушка Китти. Вы ведь знаете, она ухаживала за мной, когда я была ребёнком, и очень меня любит. Тётя Эмми, мне стыдно в этом признаваться, но тётушка Китти, мягко говоря, никогда не казалась мне интересной. Она всегда радуется моим визитам, но я всячески стараюсь от них увильнуть. Старушка почти ничего не слышит, говорит глупости и с трудом соображает. Я подарила ей день. Вчера я взяла с собой вязанье и провела целый день в разговорах с ней. Рассказала ей все гринвэйльские новости, сплетни – всё, что ей хотелось бы услышать. Она была так счастлива и горда. Перед моим уходом она призналась, что годами так хорошо не проводила время.

И наконец… Флоренс. Мы близко дружили до прошлого года, пока Флоренс не рассказала Роуз Ватсон мой секрет. Я всё узнала, и меня это так задело. Я не могла простить Флоренс, и сказала ей, что больше не смогу по-настоящему с ней дружить. Флоренс чувствовала себя ужасно, поскольку я была ей очень дорога, и просила простить её, но мне казалось, что я не в силах. Поэтому мой подарок ей, тётя Эмми… это моё прощение. Вчера вечером я зашла к ней, мы обнялись, и я сказала, что люблю её по-прежнему и снова хочу стать ей близкой подругой.

А подарок тёте Мэри я подарила сегодня утром. Сказала ей, что не поеду в Мюррейбридж и останусь с ней. Она так обрадовалась – и я тоже, теперь, когда всё окончательно решено.

– Твои подарки – настоящие дары, Клоринда, – одобрительно проговорила тётя Эмми. – Что-то твоё, твои лучшие черты попали в каждый из них.

Клоринда вышла в кухню и вернулась со свёртком.

– Я не забыла и о вас, тётя Эмми, – сказала она, разворачивая бумагу.

Внутри оказался розовый куст: собственный любимый куст Клоринды, усеянный белыми душистыми цветами.

Тётя Эмми души не чаяла в цветах. Она приподняла бутон одной из роз и поцеловала его.

– Такой же нежный, как ты, милое дитя, – с любовью произнесла она. – Он будет радовать меня на протяжении всех сиротливых зимних дней. Ты открыла лучший смысл рождественских подарков, не правда ли, дорогая?

– Да, благодаря вам, тётя Эмми, – мягко отозвалась Клоринда.

Он стоял на покосившемся пороге, глядя на заснеженный мир, со сцепленными за спиной руками и задумчивым, обеспокоенным выражением на лице. Дверь позади него резко распахнулась, и из-за неё появилась хмурая женщина с тазом воды для мытья посуды.

– Ты ещё здесь, Берт? – грубовато спросила она. – Чего ради ты здесь околачиваешься?

– Ещё рано, – живо отозвался Берт. – Я подумал, может, будет проезжать Джордж Фрейзер и подвезёт меня до самого магазина.

– В жизни не видала такого лентяя! Неудивительно, что старик Сэмпсон не собирается держать тебя дольше праздников. Господи, успокоить бы наконец этого мальчишку! – воскликнула она, когда из кухни донёсся жалобный плач.

– Что такое с Уильямом Джоном? – поинтересовался Берти.

– Он хочет пойти кататься с горки вместе с мальчишками Робинсонов, но не может. У него даже варежек нет, будет снова помирать от простуды, – отозвалась она таким тоном, будто Уильям Джон однажды действительно умер от простуды.

Берти задумчиво посмотрел на свои старые, тщательно заштопанные варежки. Стоял мороз, а ему предстояло целый день бегать с поручениями. Он поёжился и посмотрел на тётино суровое лицо, не предвещавшее ничего хорошего несчастному Уильяму Джону. Тут он снял варежки и протянул их тёте.

– Вот, пусть возьмёт мои. Я и без них не пропаду.

– Чепуха! – заявила миссис Росс, но уже чуть мягче. – Ты себе все пальцы отморозишь. Не будь дураком.

– Ничего, – настаивал Берти. – Они мне… не очень нужны. А Уильям Джон редко выбирается из дома.

Он сунул варежки в тётину руку и пустился бежать по дороге, точно боялся, что морозный воздух заставит его передумать. В тот день ему не раз приходилось останавливаться, чтобы подышать на посиневшие пальцы. И всё же он не жалел, что оставил варежки Уильяму Джону – бедному, бледному, болезненному Уильяму, на чью долю так редко выпадали удовольствия.

Солнце уже клонилось к закату, когда Берти доставил гору посылок к порогу превосходного дома доктора Форбса. Он стоял спиной к большому эркерному окну и пытался отогреть руки, поэтому не увидел два детских личика сквозь заиндевевшее стекло.

– Посмотри только на этого несчастного мальчика, Эми, – покачала головой девочка повыше. – Мне кажется, он продрог до костей. Почему Кэролайн не спешит открыть ему дверь?

– Она идёт, – отозвалась Эми. – Эди, может, упросим её разрешить ему войти и согреться? Бедненький.

Сёстры выбежали в коридор, где экономка забирала у Берти свёртки.

– Кэролайн, – застенчиво прошептала Эдит, – пожалуйста, предложи бедному мальчику войти и согреться – он выглядит таким замёрзшим.

– Уверяю вас, он ещё и не к такому привык, – нетерпеливо отозвалась экономка. – Ничего с ним не случится.

– Но сейчас рождественская неделя, – со значением проговорила Эдит, – когда мама ещё была с нами, она говорила, что в это время особенно важно быть внимательным к тем, кто менее счастлив или богат.

Возможно, упоминание их матери смягчило Кэролайн, поскольку она повернулась к Берти и достаточно доброжелательно предложила:

– Заходи, погрейся. Сегодня холодно.

Берти смущённо проследовал за ней на кухню.

– Садись к огню, – предложила она, подвигая стул, а Эдит и Эми подошли с другой стороны, наблюдая за ним с дружелюбным интересом.

– Как тебя зовут? – спросила Кэролайн.

– Роберт Росс, мэм.

– А, так ты племянник миссис Росс, – кивнула Кэролайн, разбивая яйца в миску и ловко их взбивая. – И сейчас ты работаешь посыльным у Сэмпсона? Боже святый, – воскликнула она, когда мальчик протянул к огню посиневшие руки, – где твои варежки, дитя? Нельзя выходить из дома без варежек в такой мороз!

– Я отдал их Уильяму Джону – у него не было своих, – с запинкой проговорил Берти. Он не знал, что эта леди может счесть отсутствие варежек тяжким преступлением.

– Нет варежек! – растерянно воскликнула Эми. – У меня целых три пары. А кто такой Уильям Джон?

– Мой кузен, – объяснил Берти. – Он ужасно болезненный. Он хотел выйти поиграть сегодня, но у него нет варежек, так что я отдал ему свои. Я не замёрз… почти.

– Как вы отмечали Рождество?

– Мы не отмечали.

– Как, совсем? – потрясённо переспросила Эми. – Тогда, наверное, вы хорошо повеселитесь в Новый год.

Берти покачал головой.

– Нет, мэм, не думаю. Для нас все дни одинаковые.

Эми замолчала в неподдельном удивлении. Но Эдит всё поняла и сменила тему:

– У тебя есть братья или сёстры, Берти?

– Нет, мэм, – радостно отозвался Берти. – Нас и так многовато. Мне пора идти. Я вам очень признателен.

Пока он говорил, Эдит выскользнула из комнаты и догнала его у двери. Она протянула Берти пару тёплых на вид варежек.

– Для Уильяма Джона, – просто объяснила она, – чтобы ты мог носить свои. Мне они велики. Я знаю, папа не будет против. До свидания, Берти.

– До свидания… и спасибо, – запинаясь, проговорил Берти перед тем, как закрылась дверь. Он поспешил домой к Уильяму Джону.

В тот вечер после ужина доктор Форбс заметил особенно сосредоточенное выражение на лице Эдит, глядящей на всполохи пламени в камине. Он положил ладонь на её темные локоны и поинтересовался:

– О чём задумалась?

– К нам сегодня заходил мальчик… – начала Эдит.

– Ой, такой хороший мальчик! – тут же подхватила Эми из угла, где играла с котёнком. – Его зовут Берти Росс. Он принёс посылки, и мы пригласили его погреться. У него не было варежек, и он почти отморозил руки. И, папочка, только представь – он никогда не отмечал Рождество и Новый год!

– Бедолага! – покачал головой доктор. – Я слышал о нём. Думаю, ему приходится нелегко.

– Он был таким милым, папа. И Эди отдала ему синие варежки для Уильяма Джона.

– Сюжет становится всё запутаннее. Кто такой Уильям Джон?