Паук и Муха (СИ) - Кори Ольга - Страница 2

— Знаю, знаю, — буркнул Лавр, раздвигая гроши ногтем. — Мало. Живокост подорожал. Нужно пять.

— У меня нет пяти.

— Тогда иди. На твоём Жуке всё само заживает.

И тут камень в кармане зажужжал, забился, будто хотел быть замеченным. Муха вытащила его.

— А это? Это в уплату возьмёте?

Тёмные глаза Лавра расширились, когда он разглядел камушек.

— Где ты это взяла?

— Нашла в траве. По дороге сюда.

— В какой траве? На какой дороге?

— На обычной. Которая ведёт от мельницы.

Лавр долго молчал.

— Девочка, — сказал он наконец, — этот камень не для всех. Его может найти только тот, кто… — он запнулся, подбирая слово, — … видит дальше.

— Что значит «дальше»?

— За пределы Светлицы. Обычный муравей пройдёт по этой дороге тысячу раз и не заметит камня. А ты заметила. Потому что ты не совсем обычная.

Мух чуть не задохнулась. «Что это значит?» — пронеслось в голове. Она всегда считала себя просто мухой: жила в своей избе, торговала зеленью на рынке и не жаловалась на судьбу. Но камень прилип к её руке, словно живой. А старый Лавр смотрит на неё так, будто видит не просто девушку, а нечто большее.

Муха покраснела и растерянно заморгала.

— Я обычная, — возразила она и запнулась. — Просто мне повезло. Наверное…

— Обычные не видят таких камней, — возразил Лавр, кивая на её ладонь. — Это, девочка, камень Межени. За него я дам тебе не живокост, я дам тебе кое-что получше.

Он полез под прилавок и вытащил крошечную катушку, на которую была намотана тонкая, блестящая нить.

— Нить Межени, — сказал Лавр. — Обмотаешь сломанную кость, и она срастётся. Это не лекарство, а магия. Настоящая. Из мира, которого наши борцы с нечистью боятся как огня.

— Ты даёшь мне такую ценность за камень?

— Этот камень тоже не простой, — усмехнулся Лавр, пряча камушек в карман своего халата. — А тебе, глупая, повезло. Ты видишь.

Муха хотела спросить, что значит «видишь» и кто ещё умеет видеть и где этому учатя, но только молча сунула катушку в карман.

«Чушь какая-то», — подумала Муха. «Старый пень бредит». Но где-то глубоко внутри заворочался страх. Не перед Лавром, а перед тем, что она на самом деле не знает, кто она есть.

Она повернулась, чтобы уйти, и тут заметила на столике у окна большой медный самовар. Видимо, Лавр готовился к чаепитию, потому что над самоваром вился дымок, хотя огня под ним уже не было.

Муха случайно встретилась взглядом с собственным отражением — большеглазой девушкой с растрёпанными рыжеватыми волосами. А потом посмотрела чуть выше, туда, где блестящая поверхность отражала не только её, но и то, что находилось позади.

У неё за спиной стоял мужчина.

Высокий. Красивый. Его лицо было бледным, как мрамор, с острыми чертами. Длинные чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми прядями, и даже в искажённом самоварном отражении было видно, как они чуть шевелятся, будто от ветра, которого в лавке не было.

И глаза. Глаза были пустыми. Пустыми, как бездонный колодец. И этим пустым взглядом он смотрел прямо на неё.

Муха почувствовала, как тело наливается странной тяжестью. Не страхом, а чем-то другим. Тем, о чём подруги говорили только шёпотом, краснея.

Сердце забилось. Низ живота сжался в тугой узел. Ей стало жарко от желания заполнить чужую пустоту. От зрелища красоты, которая не должна была существовать в природе. От того, что этот мужчина смотрел на неё так, будто знал её. Будто уже решил, что она будет его.

Муха хотела отвернуться и не могла.

Из самовара поднимался пар. Изображение на его боку на мгновение запотело и вновь стало чётким.

А потом мужчина улыбнулся. Болезненно, с трудом. Так, что Муха поняла: он не улыбался уже очень долго. И забыл, как это выглядит со стороны.

— Ты, — прошептала она одними губами, хотя не знала, кого зовёт и зачем.

Отражение моргнуло и исчезло. На медной поверхности самовара осталась только она. Одна, с горящими щеками, с нитью Межени в кармане и с вопросом, который сжигал изнутри.

«Кто ты?»

Муха огляделась. Вокруг было пусто, только старый Лавр возился за прилавком, не поднимая головы. Никакого мужчины. Никаких следов.

— К вам кто-то заходил? — спросила она аптекаря.

— Только ты, — буркнул Лавр. — Иди уже, не мешай.

Она вышла на крыльцо, прижимая руку к груди. Там, под пальцами, сердце колотилось как бешеное. Не от страха, не от удивления.

От голода.

Того самого, о котором предупреждал Жук. «Не всякий враг хочет тебя убить. Иногда он хочет тебя сожрать. И ещё хуже, когда ты этого хочешь».

Вокруг становилось всё теплее. Но Муха не чувствовала ничего кроме холодного взгляда пустых глаз, который паутиной лежал на её коже.

(Светлица. Дом Мухи. Полдень)

Дом Мухи стоял на отшибе. Маленький, с покосившимся крыльцом и занавешенными старой кисеёй окнами. Внутри пахло сушёными травами, ягодами и мёдом.

Жук сидел на лавке и молчал.

Правая рука висела плетью. Синяя, распухшая, с неестественным изломом в предплечье. С тех пор, как Жука принесли сюда, рука стала только хуже.

— Раздевайся, — сказала Муха, доставая из кармана катушку с тонкой, почти невидимой нитью.

Жук посмотрел на нить, и его обветренное лицо исказилось гримасой отвращения.

— Откуда она у тебя?

— Купила у Лавра.

Жук шумно выдохнул.

— Это нить Межени, — сказал он. — Её ткут только в одном месте. В замке, хозяина которого я пытался уничтожить. Её создаёт…

— Паук? — вырвалось у Мухи.

Жук резко распахнул глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала краем уха, — сказала девушка. — На базаре рассказывали. Говорят, паутиной можно раны бинтовать. Заживает на раз.

— Убери эту пакость, — Жук отвернулся. — Я не буду лечиться тем, что создаёт враг.

— Ты что, дурак? — возмутилась Муха. — У тебя рука сломана! Ты не можешь даже ложку держать! А если кость срастётся криво, ты навсегда останешься калекой!

— Лучше калекой, чем должником паука.

— Каким должником? Ты ничего ему не должен! Это я купила нить, я принесла её сюда! Лечение от меня, а не от него!

— Ты не понимаешь, Муха. В нити Межени скрыта его сила. Когда я обмотаю руку этой дрянью, он узнает, кому помогла его нить. И тогда…

Жук запнулся.

— И что тогда? Думаешь, он придёт и убьёт тебя? Так он и так хотел это сделать, когда ломал тебе руку!

— Не он, — признался Жук. — Он не ломал. Это я сам, при падении. А он просто вытолкнул меня. Даже добивать не стал.

Муха задумалась.

Это было важно. Она ещё не знала, почему, но где-то в глубине души поняла: «Если бы он хотел убить, то убил бы. Но он не захотел».

— Ты боишься его? — спросила она тихо. — Или того, что он может оказаться не таким чудовищем, как ты себе представляешь?

— Заткнись.

— Так ты принимаешь помощь или нет?

Жук долго смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на большие светлые глаза. Потом перевёл взгляд на свою распухшую руку.

Он не сможет больше защищать её. Не сможет сражаться. Никогда.

— Ладно, лечи, — бросил он. — Но помни: я не благодарен. Я просто позволил.

Нить оказалась живой. Даже слишком живой.

Как только Муха коснулась ею распухшей, лилово-синей кожи, нить не скользнула и не обмоталась вокруг руки, а медленно потекла. Завибрировала, вживаясь в чужую плоть. Жук вздрогнул от того, как что-то чужое проникло внутрь, нашло трещины в кости, обвило каждый осколок. И стало жадно сращивать, будто возвращая себе потерянное.

Муха видела, как под тонкой кожей запястья движется серебряная струна, пульсируя в такт сердцу Жука. Или в такт иному, далёкому сердцу, спрятанному в сумерках. Ей показалось, что она слышит чей-то требовательный шёпот.

Жук тяжело задышал. Потом зашипел сквозь зубы. Потом прикусил кулак, чтобы не закричать.

Синева отступала. Опухоль спадала, кости вставали на место с тихим, противным хрустом.