Паук и Муха (СИ) - Кори Ольга - Страница 3

Когда всё кончилось, Жук отнял кулак ото рта. На пальцах блестела кровь. Он поспешно вытер их о штанину, словно пытался забыть то, что только что с ним произошло.

Нить исчезла. Не рассыпалась в прах, а растворилась в мышцах, сплелась с сухожилиями. И только тонкий, влажно блестящий шрам на предплечье напоминал: рука больше не принадлежит только Жуку. Отныне в ней есть кто-то ещё.

— Готово, — Муха отступила. Ей показалось, что кончики её собственных пальцев всё ещё помнят прикосновение нити. — Можешь шевелить.

Жук осторожно поднял руку. Медленно сжал кулак, чувствуя, как натянулись под кожей стальные связки. Разжал. Пальцы больше не дрожали. Кулак стал крепче, чем до перелома.

— Проклятая нить, — сказал он с отвращением.

— Она спасла тебе руку, — возразила Муха.

Он поднялся с лавки, и девушка заметила проступившую испарину у него на лбу. Он был измучен бессонницей, но в глазах горел мрачный, лихорадочный огонь.

— Я ухожу.

— Куда? Останься. Я приготовлю обед, завтра у меня именины…

Жук молча оделся, затянул ремни, проверил оружие. Обернулся уже на пороге.

— Ты слишком добрая, Муха, — сказал он с сожалением. — Это опасно.

Дверь хлопнула.

Муха стояла посреди комнаты и дрожала.

Не от холода. От злости.

Лучшие порывы принимаются в штыки. Нить Межени, видите ли, чудовищная. Она, оказывается, слишком добрая. А то, что Жук выздоровел, потому что она нашла этот странный камень в траве — ничего? То, что она отдала волшебный артефакт за лекарство для него — пустяк?

— Вот же Жук! И никакой благодарности, — буркнула она и принялась за уборку. Подмела пол, протёрла окна, накрыла стол чистой скатертью. Завтра у неё именины, хотя никто об этом не помнит. Хотелось плакать, но слёзы не шли. В горле, как рыбья кость застряла обида.

Выйдя из её дома, Жук остановился на крыльце, прислонился лбом к столбу.

— Глупая. Глупая ты Муха. Я ведь не из-за нити злюсь.

Но она этого не слышала.

Она убирала дом, готовясь к празднику, который никто с ней не разделит. И почему-то думала не о Жуке, а о том, кто сплёл волшебную нить, и чьё сердце билось сейчас в такт исцелённой руке её друга.

(Граница)

Арахней не знал, что заставило его выйти из замка.

Триста лет он сидел взаперти, отгородившись от мира. Триста лет он смотрел только на серебряные стены, на пульсирующие нити, на маленьких паучков, которые сновали по потолку, не задавая вопросов.

Но однажды всё изменилось.

На кухне замка стоял самовар. Старый, медный, с потускневшими боками. Арахней давно не заглядывал в него. Не хотел знать, что происходит за стенами замка. И тем более не хотел видеть, что творится внутри него самого.

Но в тот день он зачем-то подошёл к самовару. Может, почувствовал что-то. Может, наконец захотел увидеть что-то более интересное, чем голые шёлковые стены своего убежища.

Он взглянул в мутное отражение и увидел её.

Какая-то девушка стояла в комнате. Её рыжеватые волосы были растрёпаны, платье из крашеного в жёлтый полотна застирано до дыр, а щёки горели неожиданно ярким румянцем. Она смотрела прямо в самовар широко открытыми глазами, и он понял, что она заметила его.

Она не испугалась. Просто замерла, приоткрыв рот, и в её глазах загорелось то живое и тёплое, чего он не видел триста лет.

Чувство.

— Ты, — прошептала она.

Он метался по залу.

Паучки шарахались от него, испуганно пища. Они чувствовали его состояние. Его тревогу, смешанную с надеждой.

«Не ходи», — шептала ему пустота. «Ты убьёшь её».

Но он всё равно пошёл.

Паучки бросились за ним, пытаясь удержать, оплести ему ноги нитями, но он отмахнулся.

— Не мешайте, — сказал он.

Но они не послушались. Сотни маленьких серебряных теней поползли следом, тихо шурша лапками по шёлковым половицам.

Он вышел из замка и направился в лес. Туда, где граница истончалась, и серебристый сумрак уступал место ночи. Деревья становились не мёртвыми, опутанными паутиной, а живыми, с корой, пахнущей смолой. Воздух потяжелел от влаги. В груди Арахнея загорелся огонёк, который он триста лет пытался загасить.

Его словно ждали.

Из темноты Светлицы выступили трое — Жук и двое его приятелей. Мускулистые, коренастые, в хитиновых доспехах, вооружённые кремниевыми клинками и секирами. Их глаза горели фанатичным огнём.

— Я знал, что ты выйдешь, — сказал Жук, поднимая кинжал.

Арахней посмотрел на этого молодого, злого, уверенного в своей правоте парня.

— Уйди, — сказал он устало. — Я не хочу тебя убивать.

— А я хочу.

Они напали сразу втроём.

Жук был лучшим. Удары его клинка разрывали плоть и нити паучков. Помощники Арахнея с писком осыпались на землю, но снова поднимались, бросаясь вперёд, пытаясь задержать нападавших своими крошечными телами. Они цеплялись за сапоги, путались под ногами. Жук сбивал их одного за другим, не глядя. Паучки падали, их малахитовые глазки гасли, но те, кто оставался, упрямо ползли вперёд.

Арахней уклонялся. Он не хотел убивать глупых борцов с нечистью, которые приходили к нему с оружием. Обычно он просто выталкивал нападавших обратно, в Светлицу.

Но сейчас он был не в замке. Его всё больше охватывало желание уничтожать. В борьбе с собственным гневом он пропускал удары.

— Бей его! — крикнул Жук.

Его приятель, коренастый борец с секирой, рубанул Арахнея по плечу. Клинок вошёл в плоть и с хрустом разломался на острые куски. Серебряная кровь брызнула на землю. От неожиданности Арахней зашипел.

— Вот живучий! — заорал третий, тыча паука кинжалом в бок. Тонкое лезвие рассыпалось на осколки.

Ещё одна рана. Ещё одна.

Паучки с отчаянным писком цеплялись за ноги бойцов. Их с раздражением стряхивали. Серебряные искры брызгали в разные стороны.

Арахней попытался выпустить нить, но Жук поднырнул ему под руку и вонзил кинжал в спину.

— Получай, тварь!

Арахней упал на колени. Кровь заливала одежду, капала на землю, собираясь в серебряные лужицы.

— Уходите, — прошептал он. — Пока я не…

— Что? Не убил нас? — усмехнулся Жук. — Ты уже еле жив.

Арахней поднял голову.

— Я видел её, — сказал он тихо.

Жук в недоумении замер.

— О ком ты?

— О девушке в жёлтом.

В груди Жука что-то оборвалось.

— Ах ты тварь!

Он замахнулся, чтобы нанести решающий удар, но Арахней вывернулся и кинулся вперёд, выпустив в бойцов тонкую серебряную сеть. Сеть обвила ноги нападавших. А сам Арахней, хромая, истекая кровью, выпустил вторую нить и шагнул в открывшийся перед ним разрыв между мирами.

— Стой! — заорал Жук, пытаясь выбраться из липкой паутины. — Стой, гад!

Но Арахней уже исчез.

Муха легла поздно.

Руки горели после уборки, ноги ныли от беготни, голова гудела. Она закуталась в одеяло, закрыла глаза и заснула.

Спала она чутко, как все, кто живёт в доме на отшибе. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной заставлял её мгновенно просыпаться, прислушиваться, а потом снова засыпать.

Но этот звук был другим.

Сначала царапанье. Тихое, настойчивое, словно кошка просится домой. Потом тихий стон. Так стонут те, у кого уже нет сил кричать.

Муха села на кровати.

— Жук? — позвала она шёпотом. — Это ты?

Тишина. А потом глухой удар.

Она вскочила, накинула платок на плечи и побежала к двери. Сердце колотилось, ладони вспотели, ноги подкашивались от нехорошего предчувствия.

Дверь с протяжным скрипом отворилась. Муху обдало холодом. На дворе было темно, лишь полоска света из избы освещала крыльцо.

И на этом крыльце, истекая серебряной кровью, лежал он.

Тот мужчина из самовара.

Чёрные волосы разметались по доскам, словно кто-то разлил тушь. Одежда, когда-то матово-чёрная, а теперь блестящая от влаги, прилипла к телу, обнажая впалый живот и острые ключицы. Лицо было бледным и безжизненным. Глаза закрыты, губы сжаты.