Красная строка или Смерть критика - Панова Милана - Страница 2

— А «рябь» подходит?

— Вроде нет. Но мне понравилась.

Мы с Катей засмеялись. И тут мне показалось, что Тимофей на секунду нахмурился и посмотрел вверх, на небо. Оно было ослепительно голубым и без единого облака.

— Что-то не так? — спросила я.

— Давление скачет, — сказал паромщик. — К перемене. А рыжий кот, он знаете, чувствует. Не зря у вас на лице написано: «Что-то будет».

— У меня на лице написано «я устала с дороги».

— Нет, — сказал Тимофей. — Там другое. Но я не буду. Моё дело перевозить.

Паром мягко ткнулся в мостки. Я подняла корзину, взяла сумку, проверила красный карандаш в кармане и сошла на берег. Эклер зашипел.

— Он что-то чувствует, — сказала Катя тихо.

— Или просто не любит воду.

— Нина, — Катя взяла меня под руку, и я вдруг почувствовала, как она мне близка, даже слишком. — Мне кажется, вы его понимаете лучше.

— Что?

— Что всё это не к добру.

— Катя.

— Я не боюсь. Просто говорю.

Мы пошли по тенистой аллее к усадьбе. Над нами шелестели липы, где-то далеко кричала иволга. И я вдруг подумала, что единственное предупреждение, которое мне сегодня было нужно, я получила в письме. Не берите красный карандаш. Он слишком заметен.

Заметен кому?

Глава 2. Золотая запятая

Усадьба «Старый Мост» оказалась именно такой, какой должна быть усадьба в романе: двухэтажная, белая, с колоннами и мезонином, с широкой террасой, обвитой диким виноградом, с липовой аллеей, оранжереей, прудом и старой мельницей на краю сада. Над всем этим стояло такое густое, тёплое, медовое летнее молчание, что я невольно перешла на шёпот.

— Нина, — шепнула Катя. — Тут можно жить.

— Тут можно писать, — сказала я. — Это опаснее.

На террасе нас ждали. Точнее, ждали двое: высокая седая женщина в шёлковом шарфе цвета слоновой кости и приземистый бульдог с вислыми щеками. Бульдог лежал на ступеньках с таким видом, будто его там забыли в прошлом веке. Увидев нас, он приоткрыл один глаз, оглядел корзину и издал низкое, ворчливое, недоверчивое «уф».

— Не обращайте внимания, — сказала женщина. — Это Абзац. Он считает, что новые люди нарушают порядок. Но со временем привыкает.

Ей было за семьдесят, но возраст на ней сидел, как хорошо сшитый костюм: не мешал и придавал значительности. Прямая спина, ясные серые глаза, тонкий, чуть заострённый нос, седые волосы, убранные в тугой узел, и голос, чистый и звонкий, как колокольчик, которым в старину звонили к началу занятий. Она протянула руку.

— Маргарита Викторовна Ласточкина. Вы Нина Сергеевна Платонова.

— Да.

— Я читала о вас в газете. «Корректор, которая видит убийцу по лишней букве». Преувеличение, надеюсь?

— Приукрашенное, но не ложное.

— Прекрасно. Я не люблю точность без поправок. — Она посмотрела на Катю. — А это?

— Катя Громова, — быстро сказала Катя. — Моя помощница. То есть… ассистентка. То есть стажёр.

— Юридического факультета, если не ошибаюсь?

— Откуда вы знаете?

— У вас на рюкзаке брелок «Фемида». Они все такие. — Маргарита Викторовна чуть улыбнулась. — А кот?

Эклер выглянул из корзины. Бульдог Абзац вскочил, и на мгновение на террасе наступила напряжённая тишина, как перед дуэлью. Потом Эклер лениво вылез, вытянул лапы, потянулся и неторопливо прошествовал мимо бульдога к ближайшему креслу, где свернулся клубком. Абзац потрясённо смотрел ему вслед. Потом лёг обратно на ступеньки и положил голову на лапы с видом полного поражения.

— Он победил, — сказала Маргарита Викторовна. — Ваш кот мне нравится.

— Он числится в штате.

— Я так и думала.

Она провела нас в дом. Внутри было прохладно, пахло книгами, полиролью и травяным чаем. Просторный холл с лестницей, обитой красным ковром, большая светлая библиотека с высокими стеллажами до потолка, в которой стоял тяжёлый дубовый стол и два кожаных дивана. Над камином висел портрет молодой женщины в старинном платье, и мне показалось, что она смотрит на нас с лёгкой иронией.

— Присаживайтесь, — сказала Маргарита Викторовна. — Агафья Тихоновна принесёт чай. Поговорим до того, как придут остальные.

Мы сели. Катя достала блокнот, и хозяйка бросила на него одобрительный взгляд.

— Нина Сергеевна, — начала она. — Давайте без предисловий. Я пишу письма коротко, поэтому вы могли подумать, что я человек загадочный. Это не так. Я просто не люблю лишних слов. Вы читали моё письмо?

— Читала.

— Вам непонятно, о чём оно?

— Мне непонятно, почему «не в запятых, а в людях».

Маргарита Викторовна кивнула, как преподаватель, услышавший верный вопрос.

— Каждое лето, с шестого года, я устраиваю здесь «Старомостский ретрит». Приглашаю пятерых авторов. Они живут неделю, пишут, читают друг другу, едят, спорят. В конце вручается премия.

— Премия?

— «Золотая запятая». Один миллион рублей и издание новой книги в моём издательстве. — Она чуть улыбнулась. — Название придумал мой покойный муж. Ему казалось, что запятая это самый важный знак препинания. Она не останавливает, но предупреждает.

— Согласна, — сказала я.

— Я знала, что вы согласитесь. — Она сложила руки на коленях. — В этом году финалистов пятеро. Вы их узнаете. Родион Бражников, король триллера. Эльвира Кроль, королева любовного романа. Арсений Лобанов, автор «Хроник Эльвидора». Лидия Зимина… нет, прошу прощения, Лидия не финалист. Она секретарь Бражникова. И Никита Сомов, критик, который приглашён освещать мероприятие.

— То есть финалистов не пятеро, а трое.

— Трое писателей. Но я пригласила пятерых человек. — Она посмотрела на меня серыми острыми глазами. — Вот почему вы здесь. Три недели назад я получила письмо. Без подписи. Напечатано на принтере. Вот.

Она достала из ящика стола конверт, вынула лист и протянула мне.

Бумага была обычная, белая. Текст короткий, в три строки:

«Среди финалистов «Золотой запятой» есть те, кто не пишет свои книги сами. Проверьте до церемонии. Иначе премия достанется чужому».

Я прочитала. Потом перечитала. Потом достала красный карандаш и, не прикасаясь к бумаге, провела им в воздухе над каждой строкой.

— Мне нужно посмотреть на конверт.

— Пожалуйста.

Я осмотрела конверт. Обычный, белый, без марки. Бросили в ящик у калитки. На лицевой стороне, ровным печатным шрифтом: «М. В. Ласточкиной. Лично».

— Что вы видите? — тихо спросила Маргарита Викторовна.

— Пока немного. Но он умеет писать. «Среди финалистов» без лишней запятой. «Проверьте до церемонии» с точкой, а не с восклицательным знаком. Кавычки-ёлочки. Человек аккуратный, образованный, привыкший к правильной печати. И ещё, — я замялась, — тут тире стоит длинное, настоящее. Не дефис. Это значит, что автор письма знает разницу.

— Вот именно, — сказала Маргарита Викторовна. — Поэтому вы мне и нужны. Я не следователь, Нина Сергеевна. Я издатель. Но сорок лет в литературе научили меня одному: плагиат и подмена авторства бывают разными. Иногда человек пишет сам, но крадёт чужое. Иногда не пишет совсем, а нанимает. Иногда присваивает чужой труд. И всё это можно распознать по тексту, если читать как следует.

— Вы хотите, чтобы я установила, кто из них не автор.

— Я хочу, чтобы вы прочли. Они не знают, что вы корректор. Я представлю вас как гостью, приглашённую вычитать финальный альманах. Это нормальная работа: мы выпускаем сборник из последних глав, написанных на ретрите. Они сами отдадут вам тексты на правку.

— И я должна сравнить их с прежними книгами.

— Совершенно верно.

Я молчала. За окном шелестели липы, и где-то в глубине дома тикали старинные часы.

— Маргарита Викторовна, — сказала я. — Я никого не обвиняю. Я только читаю.

— Больше мне ничего не нужно.

— Если я найду то, что вам не понравится?

— Тогда я сделаю то, что мне положено. — Она улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то железное. — Нина Сергеевна, я двадцать лет возглавляла издательство. Я не боюсь правды. Я боюсь только недовычитанных вещей.