Красная строка или Смерть критика - Панова Милана - Страница 3

Дверь библиотеки открылась. Вошла полная женщина лет шестидесяти в белом переднике, с подносом в руках.

— Маргарита Викторовна, чай. И пирожки. И, простите, гости идут.

— Спасибо, Агафья Тихоновна.

Я услышала голоса. Громкие, смеющиеся, перебивающие друг друга. В холле хлопнула дверь, послышались шаги, и в библиотеку вошёл человек, которого я узнала бы среди тысячи, потому что видела его лицо на обложках: широкое, красное, обрамлённое тёмной бородой с проседью, с огромными руками и таким раскатистым голосом, что, казалось, он говорит одновременно в три микрофона.

— Маргарита! — прогремел Родион Сергеевич Бражников. — Ты знаешь, что я только что видел в вашем пруду? Утку! Настоящую! Я хочу написать про неё детектив!

— Родион, — сказала Маргарита Викторовна. — Ты пишешь про убийц, а не про уток.

— Я напишу про убийцу уток!

Вслед за ним, чуть поодаль, неслышно вошла худая женщина лет пятидесяти в сером кардигане, с очками на цепочке и стопкой папок в руках. Она остановилась у двери, окинула комнату быстрым взглядом, поймала мой взгляд и тут же опустила глаза. Это была Лидия Павловна Зимина, секретарь Бражникова. Пока он говорил, она молча расставляла чашки.

Потом в комнату вплыла дама в зелёном тюрбане и в таком количестве колец, что я невольно подумала о ювелирной лавке. Эльвира Станиславовна Кроль. Ей было шестьдесят три, но она двигалась так, как двигаются женщины, которые в семнадцать лет решили, что возраст им не указ.

— Дорогая, — пропела она, целуя воздух рядом с щекой хозяйки. — Какой ужас эта жара. Я чуть не умерла в вашей электричке.

— Здесь нет электрички, Эльвира.

— Тогда в автобусе. Родион, ты опять выпил?

— Я не пью, я вдохновляюсь!

— Ты вдохновляешься с девяносто четвёртого года, и ничего хорошего это не принесло.

Они, как мне показалось, обменялись такими взглядами, какими обмениваются люди, прожившие вместе много лет, а потом много лет не разговаривавшие.

Последними вошли двое молодых людей. Первый высокий, широкоплечий, в светлой льняной рубашке, с аккуратно подстриженной бородкой и обаятельной улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. Он нёс в руках сразу три пакета и огромный рюкзак. Арсений Лобанов, тридцать четыре года, автор девяти томов «Хроник Эльвидора», пишущий, как говорили, быстрее, чем люди читают.

— Простите, простите, я задержался, — говорил он. — Тут у вас такая красота! Маргарита Викторовна, я привёз вам мёд. Из Подмосковья, от пасечника, друга моего. Девушки, кому чай?

Он поставил пакеты на стол и немедленно принялся разливать чай. Улыбаясь так, что я, ей-богу, на секунду подумала: «Какой милый».

А второй, чуть поодаль, у двери, стоял, засунув руки в карманы джинсов, и разглядывал комнату с тем выражением лица, которое бывает у людей, пришедших на выставку, чтобы потом написать о ней уничтожающую рецензию. Худой, в очках, в мятой рубашке, с растрёпанными тёмными волосами и тонкими, нервными губами.

— Никита Сомов, — тихо подсказала мне Маргарита Викторовна. — «Злой Никита». У него триста тысяч подписчиков. Все его боятся.

— Почему?

— Потому что он умеет находить в книге то единственное предложение, которое её губит.

Никита Сомов обвёл взглядом комнату, остановился на мне, на Кате, на корзине, из которой торчал рыжий хвост. Приподнял бровь.

— О, — сказал он. — Новые люди. Корректор, если не ошибаюсь?

В библиотеке стало очень тихо.

— Нина Платонова, — спокойно сказала Маргарита Викторовна. — Моя гостья. Она вычитает альманах.

— Конечно, — улыбнулся Никита. — Все гости что-нибудь вычитывают. — Он помолчал. — Только у вас красный карандаш торчит из кармана.

Я опустила глаза. Из нагрудного кармана, чуть выглянув из-под отворота, действительно высовывался красный кончик.

— Привычка, — сказала я.

— Понимаю, — ответил Никита мягко. — У меня тоже есть привычка. Я вижу то, что остальные предпочли бы не заметить.

Он вынул из кармана руку, я увидела на указательном пальце тёмное пятно чернил. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Добро пожаловать в Старый Мост, Нина Сергеевна. Я рад, что вы приехали. Здесь будет интересно.

Эклер на кресле приоткрыл один янтарный глаз, посмотрел на Никиту и негромко, очень негромко, шевельнул хвостом. Как человек, который не одобряет, но пока не вмешивается.

Глава 3. Пять почерков

В четверг утром, пока гости ещё спали, я сидела в оранжерее, за маленьким плетёным столиком среди лимонных деревьев, и раскладывала перед собой пять стопок бумаги.

Оранжерея, стеклянный купол на чугунных рёбрах, выходила на пруд, и сквозь запотевшие окна мир казался зелёным и расплывчатым, как мысли после третьей чашки кофе. Пахло землёй, мятой, нагретым стеклом и немного ладаном. Рядом, на подоконнике, спал Эклер, а на полу, неожиданно мирно, лежал бульдог Абзац. Они не разговаривали, но теперь, по всей видимости, разделяли территорию.

— Нина, — шёпотом сказала Катя, входя. Она была в шортах и футболке с надписью «Право на ошибку», и в руках держала поднос с завтраком. — Агафья Тихоновна сказала: если корректору не давать еды, он начнёт править меню.

— Агафья Тихоновна мудрая женщина.

— Она сказала ещё, что в этом доме трёх человек уже довели до слёз. Кого, не говорит.

— Я догадываюсь.

Передо мной лежали книги и рукописи. Пять стопок. Каждая принадлежала одному из гостей.

Первая: Родион Бражников. Двадцать два романа в твёрдых обложках, тираж каждого от трёхсот тысяч экземпляров. Названия, от которых веяло горячим асфальтом: «Железный август», «Чёрный пароль», «Последний патрон», «Холодная кровь». Рядом новая рукопись, пятьдесят страниц, «Ночной сторож», написанная на ретрите.

Вторая: Эльвира Кроль. Двадцать шесть романов в мягких обложках, названия, окутанные запахом сирени и дорогих духов: «Любовь на закате», «Дважды вдова», «Последний бал». И пятьдесят страниц новой рукописи.

Третья: Арсений Лобанов. Девять томов «Хроник Эльвидора» и ещё четыре книги вне серии. Корешки, на которых золотом блестели драконы.

Четвёртая: Никита Сомов. Не книги, а распечатки блога, публикаций, эссе. Триста страниц, на каждой из которых он кого-то уничтожал.

Пятая: сборник под названием «Старомостский альманах», в котором лежали работы последних лет, подготовленные для публикации.

— Ну что, — сказала Катя, садясь напротив. — С чего начнём?

— С основ.

— Основы чего?

— Любой автор, Катя, пишет не только то, что хочет сказать, но и то, как привык. Это как отпечатки пальцев. Мы называем это «идиолект». Количество прилагательных, длина предложений, любимые слова, ритм, знаки препинания. Это очень трудно подделать. Человек может сымитировать чужой сюжет, но не чужую интонацию. — Я взяла красный карандаш. — Поэтому мы возьмём книги, которые автор писал давно, до всей этой славы, и сравним с тем, что он пишет сейчас.

— А если он изменился?

— Изменился, но не так. Люди растут, но их привычки остаются. Если у человека вдруг меняются все привычки одновременно, значит, это не он.

Мы работали четыре часа. Я читала, Катя составляла таблицы. К полудню таблицы покрыли весь стол, а в оранжерее стало жарко и душно.

Первое открытие касалось Бражникова.

— Смотри, — сказала я. — «Железный август», девяносто восьмой год. Первый роман. Герой, Макс Железнов, бывший десантник. Пьёт водку, курит «Беломор», ездит на «Ниве». Фразы короткие. Диалоги резкие. Много глаголов. Никаких описаний.

— Круто, — сказала Катя.

— А теперь «Последний патрон», две тысячи двенадцатый. Тот же герой. Но смотри, что он делает.

Я открыла страницу, отчёркнутую красным.

— «Макс налил себе чаю с мятой, закутался в плед и погладил Мурзика, который лежал у него на коленях и тихо мурлыкал».

Катя прыснула.

— Мурзик?

— Кот. Появляется в две тысячи десятом, в «Холодной крови». Живёт у Макса в одиннадцати романах подряд. Родион Сергеевич, как я выяснила вчера из интервью, ненавидит кошек. Он сам говорил в прессе: «Кошка — это маленькое хищное зло». А тут сорок страниц нежности: «Мурзик потёрся о его ногу». «Мурзик устроился на подоконнике». «Мурзик посмотрел на убийцу с презрением».