Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 14

Кара-Булат не обиделся.

Он ехал ещё шагов двадцать молча. Потом заговорил.

— Воевода, я скажу тебе, что думает казанец, и ты сам решишь. — Он поднял палец. — Казанец помнит Суру. Мы это видели своими глазами, потому что бежали оттуда. И казанец помнит, как ты пришёл сюда и что стало с городом за три дня. Тот, кто это видел, не пойдёт против тебя. Он побоится.

Он поднял второй палец.

— Казанец помнит и то, что было после. Ты не тронул мечети. Ты не поставил попов. Ты закрыл невольничий торг, и половина мурз выла, но их дети сидят в Москве, в чести. У казанца есть земля, и земля эта записана за ним и Яков её не отнял. У ордынца земли нет. У ордынца есть кочевье, где нет скота, и хан, который не платит. Если выбирать между Москвой и Ордой, то выбор очевиден.

Третий палец он поднимать не стал. Опустил руку.

— И последнее. Казанец знает, что за ним, в Казани, осталась семья. Если он перебежит, семья останется здесь. А здесь я, и они знают, что тогда их ждёт. — Он повернулся ко мне. — Мои не перейдут. — Он сделал паузу. — Перейдут ордынцы, когда мы дойдём до Укека… вот тогда к тебе будут приходить ордынские сотники и просить взять их. Не сразу… сначала посмотрят, что к чему, а потом пойдут.

— Ты уверен?

— Я уверен в своих, — сказал Кара-Булат. — А в ордынцах… я не уверен ни в чём. Но я знаю, что голодный идёт туда, где кормят.

Я кивнул. Больше спрашивать было нечего.

— Хорошо, мурза. Спасибо за прямоту.

— Ты спросил прямо. Я ответил прямо.

Дальше говорили о дороге.

Из Казани мы выходили через три дня. Кара-Булат доложил, что склады ниже города поставлены. Два стоят и наполнены. Первый в трёх днях пути, на излучине ниже устья Черемшана, второй ещё через четыре дня, где Волга делает большую петлю и обходит горы. Третий, самый дальний, возят до сих пор, потому что сено туда шло с казанских лугов на санях, а санный путь встал только к середине ноября. Кара-Булат обещал, что к нашему приходу третий будет полон. Мне ничего не оставалось, кроме как поверить на слово.

Яков со своей стороны сказал, что даст сотню казанских проводников, которые ходили по Волге до Сарая и знают, где на льду промоины, а где под снегом торосы. Я велел, чтобы эти проводники завтра же были у Холмского в передовом полку. Семён кивнул и, судя по лицу, уже прикидывал, кого из своих поставит к ним старшим.

— И ещё, — сказал я Кара-Булату. — Лошади. Мне нужен заводной конь на каждого второго всадника, а в степи заводных не будет. Сколько ты можешь дать?

— Тысячу, — ответил он. — Может, тысячу двести, если возьмёшь молодых.

— Возьму.

Потом я немного отстал от Кара-Булата и сделал жест Иве.

Она подъехала ко мне, а за ней Митрий с десятком за спиной.

— Куда мы? — спросила она, поравнявшись.

— В гости к наместнику на ночь. Митрий, — я обернулся, — возвращайся в лагерь. Скажи Ратмиру, что я остаюсь у Якова до завтра. Пусть держит караулы, как на реке, и ничего не меняет.

— А Ива?

— Ива остаётся со мной.

Митрий кивнул. Посмотрел на Иву чуть дольше, чем нужно, развернул коня и ушёл с десятком обратно к площади.

Ива проводила его взглядом, но совсем недолго.

Подворье Якова стояло в двух улицах от ханского двора.

Раньше это был дом какого-то мурзы, из тех, кого мы либо казнили, либо выслали, и дом этот был построен не по-нашему. Каменный низ с полукруглыми окнами, крытая галерея по второму ярусу. Яков переделал в нём немного. Прорубил в галерее окна и заставил их слюдой, чтобы не дуло, поставил на дворе русскую баню и сруб для дружины, а над воротами повесил икону. Всё остальное оставил, как было.

Мне это понравилось. Наместник, который сносит всё чужое и строит своё, тратит серебро и наживает врагов.

Во дворе нас уже ждали.

Мы только слезли с коней, а в ворота въехали ещё сани, и я понял, что Кара-Булат привёз семью. Он, оказывается, послал за ними ещё от городских ворот.

Из саней вышла женщина в шубе поверх татарского платья, лет сорока пяти, с лицом, которое когда-то было очень красивым и от красоты этой остались глаза. Зухра, жена мурзы. За ней выскочил мальчишка лет десяти в куяке, сшитом по росту, и с деревянной саблей у пояса. И следом, придерживая подол, вышла девушка.

Ей было лет шестнадцать. Чёрные косы до пояса, перекинутые на грудь. Платок. И я сразу обратил внимание насколько сильно она похожа на Ксению… По всему выходило что это её младшая сестра. Марьям, представил её мурза, и девушка поклонилась, и посмотрела на меня из-под ресниц.

Женщины двинулись к Иве с двух сторон, как это умеют делать только женщины. Зухра сказала ей что-то по-татарски, Марьям засмеялась, взяла Иву за руку, и Ива вдруг оказалась между двух юбок и пошла к дому, оглядываясь на меня через плечо.

Я ей кивнул, мол, иди.

Яков тем временем поднялся на крыльцо и повернулся к нам.

— Василиса! — крикнул он в дом. — Выходи, гости приехали.

Дверь отворилась.

На крыльцо вышла девушка, и я на секунду забыл, зачем мы сюда пришли.

Светлые волосы, заплетённые в косу и уложенные под кику, которая была сдвинута, из-за чего волосы выбивались. Глаза ярко-синие, такие, что при зимнем свете казались тёмными. Лицо круглое, с белизной, какая бывает у северных женщин. И невысокая… рядом с Яковом, который стоял тут же, она доставала ему до плеча.

Она посмотрела на нас, и в первый миг я решил, что она оробела, потому что во дворе стояли чужие мужчины в кольчугах. А потом она увидела Ярослава.

— Слава-а! — завизжала она так, что кони у коновязи шарахнулись. Сбежала с крыльца, не глядя под ноги, и повисла у Ярослава на шее. — Как же я давно тебя не видела! Ты приехал!

Ярослав подхватил её, крутанул, как крутил Иву в Нижнем, поставил на снег.

— Кхм-хм, — сказал Яков с крыльца.

Василиса обернулась. Увидела, что муж показывает на меня и на Шуйского, и что мы стоим и смотрим.

— Ой, — сказала она. — Простите.

Поклонилась нам обоим, всё ещё смеясь, и тут же развернулась, подхватила подол и убежала в дом, туда, куда ушли остальные женщины. Дверь хлопнула. Из дома донёсся её смех и следом татарская речь Зухры, тоже, кажется, смеявшейся.

Яков стоял на крыльце.

— Простите её, — сказал он. — Она княжна Ярославская. А ведёт себя…

— Но ты же за это её и любишь, — сказал я.

Он посмотрел на меня удивлённо. Видимо, от воеводы Строганова он такого не ожидал, и с настороженностью кивнул.

— Без её смеха жизни своей не представляю.

Он сказал это без улыбки, и от этого вышло даже лучше.

— Тогда ты счастливый человек, — сказал я, поднимаясь по крыльцу. В тот момент я поймал себя на мысли, что где-то и когда-то одна девочка будет слушать сказку про Василису Прекрасную, и что, возможно, эту сказку сочинит тот, кто когда-то видел ярославскую княжну на казанском подворье. А Якова там представят в качестве былинного богатыря.

Ярослав догнал меня в сенях. И коротко рассказал, словно оправдываясь, что Василису он знает с детства. И что он и Алена дружили, и два лета подряд провели вместе.

Я кивнул. И подумал, что знатные женщины могут себя вести куда свободнее, чем простолюдинки. На мой взгляд, жизнь была бы ярче, не будь строгих правил, придуманных церковью…

Нас разметили в гостевых покоях, после чего мы спустились в баню. К слову, она у Якова была новая, из свежих брёвен, и в ней ещё пахло смолой.

Холопки забрали наши вещи, все, до исподнего, и Яков велел принести чистое. Рубахи, порты, кафтаны, сапоги, у него в сундуках было, во что одеть десятерых. Сказал, что наше выстирают и высушат за ночь и к утру вернут. Я не спорил, потому что после пятнадцати дней на льду от моей рубахи можно было прикуривать.

В парную мы пошли впятером. Яков, Кара-Булат, Ярослав, Шуйский и я. Холмский-младший сказался усталым и ушёл в отведённую ему горницу.

— Рассказывай, — сказал я. — Как живёт Казань?