Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 18

Древко было его сильной стороной, а сабля была моей. Я знал это, и Яков, кажется, тоже знал, потому что первые несколько ударов он бил осторожно, пробуя, как я двигаюсь. А двигался я быстро…

Он ударил сверху, наискось. Сильный удар, от плеча, и я его не парировал. Убрал клинок, шагнул внутрь, под его руку, так близко, что мы на мгновение оказались грудь к груди, и тупое лезвие моей сабли легло ему поперёк живота. Плашмя. По кольчуге.

Если бы это была моя дамасская, разговор был бы окончен.

— Два, — сказал Ярослав с крыльца.

Яков опустил саблю и покосился на Василису.

И вот тут я подумал, что не стоит забывать, где я. Если быть точнее, в чужом доме. У него на крыльце жена, которая смотрит на него с любовью, болеет и волнуется за него.

Так нельзя.

— Ещё, — сказал я.

Мы сошлись в третий раз.

Яков пошёл по-старому, сверху, наискось. Я встретил. Отбил, но отбил не так, как надо, а вяло, кистью, и его клинок соскользнул и ударил меня в плечо. Плашмя, сквозь кольчугу. Заныло. Я отступил, тряся рукой.

— Три, — сказал Яков. И посмотрел на меня с подозрением.

Я сделал вид, что не заметил взгляда.

Четвёртый раз он пошёл иначе. Он был не дурак, и видел, как я валял Иву. И теперь сделал то же самое: не рубанул, а шагнул ко мне вплотную, толкнул плечом и, когда я качнулся, подсёк мне ногу. Точно так, как я подсекал сестру полчаса назад. Я упал, по-настоящему, не притворяясь, потому что подсечка была быстрая. Сел в снег и его тупой клинок остановился у моего горла.

— Четыре, — сказал он.

Я поднял руку.

— Хватит. — И поднялся, отряхиваясь. — Два на два. Предлагаю ничью, князь. Иначе мы тут до вечера будем ломать твои древки.

Яков стоял, опустив саблю, и смотрел на меня.

Он всё понял. Я видел это. Яков смотрел на меня долго, потом на крыльцо, где стояла жена, потом снова на меня.

И кивнул.

— Ничья, — громко сказал он. — Спасибо, воевода, давно я так не потел.

И протянул руку, помогая подняться.

На крыльце Василиса выдохнула так, что я это услышал через весь двор, и, кажется, только сейчас отняла руки от лица. Ярослав смотрел на меня, подняв брови. Он тоже всё понял.

Зухра что-то сказала Марьям по-татарски. Марьям кивнула, не сводя с меня глаз, и я подумал, что Ива, пожалуй, зря старалась. Такие взгляды разговорами не лечат.

Ярослав подошёл ко мне, когда я умывался снегом у колодца.

— Я говорил с Яковом, — сказал он. — Он согласен.

— На осмотр?

— Да.

Я кивнул.

— Хорошо. Я пошлю за Инной сейчас же.

Гонца я отправил через четверть часа. К Ратмиру, с наказом снарядить сани, дать Инне десяток и привезти её на подворье наместника до полудня.

Пока ждали, Яков водил нас с Шуйским по городу. Показывал стену, ту заплату, что я видел с реки. Показывал новый торговый ряд, куда перевели купцов с бывшего невольничьего торга. Показывал суд, где в одной палате сидели русский дьяк и татарский кади и решали спорные вопросы.

Инна приехала к полудню.

Сани въехали во двор, и она вылезла из них в тулупе поверх своего платья, с сумкой через плечо. Потом увидела меня.

— Зачем звал меня Дмитрий. Али соскучился? — спросила она с хитринкой в глазах.

— Инна, на тебя Казань плохо влияет. И в тебе сразу просыпается Инес. — старым именем я её называл, когда она начинала флиртовать со мной.

Она поняла мои слова, да и прекрасно помнила, что именно в Казанском ханстве я вытащил её из гарема. Она стала серьёзнее, спросила зачем она здесь.

— Здесь живёт Василиса, Ярославская княжна и жена князя Бледного. Наместника Казани. Тебе надо осмотреть её.

— Что с ней?

— Я не знаю. В начале весны потеряла ребёнка от удара в живот. Надо осмотреть её.

Инна кивнула, и её увели в дом.

Я сел ждать в горнице, где вчера сидел с Ярославом.

Ждать пришлось больше часа. Наконец-то дверь открылась, и вошла Инна.

Села напротив. Положила сумку на колени. Некоторое время молчала, и я не торопил, потому что знал: если она молчит, значит, всё не так хорошо, как хотелось бы.

— Расскажу, как поняла, — сказала она наконец. — А ты уже сам решишь, что это. Я такого раньше не видела.

— Рассказывай.

— Начну с того, что было. После удара упала, кровь пошла в тот же день. Повитуха велела лежать, она и лежала. Две недели. Кровь то шла, то нет. Ребёнок шевелился первые дни, потом перестала чувствовать. А через две недели начались роды. Что дальше ты сам знаешь.

Я кивнул, после чего спросил.

— Послед?

Инна посмотрела на меня.

— Про это я и хочу сказать. Послед не выходил долго. Повитуха ждала, потом… — она сделала движение рукой, которое мне не понравилось, — залезла рукой. Сколько это длилось, она не помнит, потому что кричала. Потом что-то вышло, и повитуха сказала, что всё.

Я молчал. Знал, что дальше.

— На третий день поднялся жар. — Инна кивнула на мой взгляд. — Она ещё две недели горела, бредила, из низа шло с дурным запахом. Повитуха поила травами. Она думала, что умрёт, но не умерла. Жар спал сам, к концу второй недели. Ещё месяц лежала и только к концу весны встала.

— И что с тех пор?

— С тех пор крови (месячные) приходят скудно. — Инна перечисляла на пальцах. — Приходят с болью… но иногда не приходят совсем. Пропадали на два месяца. Потом на три. Сейчас, она говорит, не было с Покрова.

Покров был два месяца назад.

— Живот тянет. Внизу, посередине, и в спину отдаёт. Не всегда. Больше в холод и когда устанет.

— Ты смотрела?

— Смотрела. — Инна опустила руки. — Снаружи ничего. Живот мягкий. Ничего не прощупывается, ни уплотнений, ни болезненности, кроме как внизу, если давить. Внутри… — она помолчала. — Внутри я смотрела, как ты учил. Рукой. Матка на месте, не увеличена. Плотнее, чем должна быть, я так думаю, но я не уверена, потому что не знаю, какая у неё должна быть.

— Что ты думаешь? — спросил я.

— Я думаю, что не знаю, — честно сказала Инна. — Что-то с ней не так внутри, после той чистки и после жара. Ты мне говорил, что после жара внутри может остаться след. Рубец. Как на коже после ожога. Может, там рубец. Может, там что-то срослось, чему срастаться не положено. Я не знаю, Дмитрий. Я принимала роды, видела, как женщины умирают от родильной горячки, и видела, как выживают. Но чтобы после этого смотреть, что стало внутри у той, что выжила… я такого не делала. И спросить не у кого.

Она встала, немного прошлась по горнице и снова села.

— Ещё скажу. Она не спрашивает, будут ли у неё дети. Ни разу не спросила. Я думаю, потому что боится услышать. Но она смотрела на меня так красноречиво, что я понимаю, о чём она молчит.

Я сидел и складывал.

Долгие роды после гибели плода. Ручное отделение последа и, судя по всему, выскабливание проводилось грязной рукой, без всякого понятия о том, что такое чистота. Потом лихорадка две недели с гнойными выделениями… послеродовой эндометрит, как минимум, если не хуже. Выжила чудом, на собственных силах и, может быть, на травах повитухи. А потом скудные болезненные месячные, пропадающие на месяцы, и боли внизу живота.

Я знал, как это называется. В той жизни это называлось внутриматочными спайками, синехиями.

Выскабливание плюс инфекция, полость матки зарастает рубцами, стенки слипаются, месячным некуда выходить и не из чего выходить. Отсюда боль, отсюда скудность, отсюда пропуски, отсюда тяга в спину. И отсюда, скорее всего, бесплодие.

В той… прошлой жизни, это лечили. Гистероскопом, под наркозом, рассекали спайки, ставили спираль или баллон, чтобы стенки не слиплись снова, давали гормоны, чтобы нарос новый слой. Ничего из этого у меня не было. Ни гистероскопа, ни гормонов, ни даже уверенности, что я прав, потому что я только что сложил всё это в голове по чужому пересказу.

Без осмотра я ничего не мог сказать. Ни Инне, ни Якову, ни Василисе, ни себе.

А осмотр… осмотр означал, что я, воевода Строганов, гость и чужой мужчина, должен посадить перед собой жену наместника Казани, Ярославскую княжну, раздеть её ниже пояса и лезть в неё руками.