Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 25

Ярослав нахмурился и поднялся.Прошёлся до входа, вернулся. Встал надо мной.

— Дмитрий. Ты в своём уме? Дочь Великого князя. Крещёную… за басурмана? Ты хоть понимаешь, что скажет Варлаам? Что скажет любой поп на любом приходе от Москвы до Новгорода? Её же в церкви не обвенчают. Ни один епископ на такое не пойдёт, а если пойдёт, его на следующий день снимут с кафедры. Это же не я с Палеолог, там хоть обе стороны крещёные, хоть и по-разному. А тут мулла, Коран, и жёны… у него же будут другие жёны, Дмитрий!

— Сядь, — приказным тоном произнёс я.

Он не сел.

— Хасан примет православие, — тогда сказал я. — Это первое условие, и без него никакой свадьбы не будет. Только после крещения встанет вопрос о том, чтобы признать его род княжеским. После этого он станет наместником Орды. Титул «хан» для него закончится в день крещения. После этого его судьба будет связана с русским дьяком, с русским гарнизоном в Сарае, с русской монетой на торгу, с русскими попами, которых он же и пустит в свои кочевья. Никто его без присмотра оставлять не собирается. И начать он должен будет с того, что степь перестанет кочевать.

Надо было видеть недоуменное выражение лица Ярослава, и в конце концов он сел.

Медленно, на самый край лавки, и смотрел на меня так, будто впервые видел.

— И ты думаешь, это возможно?

— Я думаю, что иначе никак.

Он молчал долго. Потом заговорил, и говорил уже иначе, без возмущения.

— Хорошо. Допустим, он крестится, и Варлаам это проглотит, а Настя выйдет замуж. Но дальше что? Степняк не пашет, Дмитрий. Он не умеет. Дай ему землю, он на ней коней пасти будет, а не рожь сеять. Мурзы кочевья не отдадут, потому что кочевье это и есть их власть, а без него они никто. Муллы поднимут на бунт степь в первый же месяц, как только узнают, что хан целовал крест, и Хасана зарежут в его же юрте. Кто его будет защищать? Русский гарнизон? Хасан чингизид. Отец его сжёг бы половину Руси, если б мог. Ты думаешь, кровь в нём другая? Он сегодня твой, а завтра, когда почувствует силу, вспомнит, кто убил его отца и брата. И тогда всё, что ты построишь, он повернёт против нас.

Я выслушал его до конца. Не перебивал, потому что каждое слово было правдой, и я сам всё это проговаривал не один раз.

— Просто точно не будет, — сказал я, когда он замолчал. — Ты прав во всём. Степняк не пашет. Мурзы не отдадут. Муллы поднимут. Хасан может передумать. Всё так. Но начинать всё равно надо, потому что времени у нас нет. Османы уже смотрят на Крым. Мехмед хочет захватить Кафу, хочет Менгли-Гирея под своей рукой, хочет всё море. И когда он это возьмёт, а он возьмёт, следующей будет степь. И тогда у нас за спиной будет уже не Орда, а султан. С его пушками, янычарами и флотом. Вот тогда будет по-настоящему плохо. А сейчас ещё можно успеть.

Ярослав смотрел на меня.

— Ты давно это придумал?

— Давно.

Он поднялся, взял шапку с лавки. У выхода остановился.

— Порой я просто не понимаю как в тебе столько всего умещается, — сказал он, и вышел. Было видно, что он не совсем согласен, но спорить не стал. Пошёл всё хорошенько обдумать.

Я посидел ещё немного, после чего вышел на улицу. Дел было полно.

Гуляй-города стояли на льду в полуверсте от лагеря.

Десять в ряд, с промежутками в полсотни шагов между ними. Щиты входили в пазы плотно, и сегодня я хотел посмотреть, как они стоят после ночи. Лёд под полозьями мог просесть, мог пойти трещиной, мог примёрзнуть так, что потом не сдвинешь.

Ратмира я нашёл рядом с ними. Он стоял у щита, положив на него ладонь, и смотрел в сторону низины. После обмена приветствиями, он доложил, что полозья не вмёрзли, потому как ещё вечером он велел под каждый подложить солому. Щиты проверил, ни один не треснул. Пушки в гнёздах, по одной на город, заряжены картечью, фитили сухие, в берестяных коробах. Порох в санях за городами, не на льду, на досках. Люди спали в две смены, кто был в карауле, тех сейчас отпустил. Кухня подошла к рассвету, все поели. Кони за городами, под попонами.

— Ночью что-нибудь было?

— Разъезд видели, — Ратмир кивнул на левый берег. — Троих. Постояли на бугре, посмотрели и ушли.

— Близко подходили?

— Нет. С версту.

Я прошёл вдоль ряда.

Заглянул в бойницы, проверил, как лежит пушка в гнезде, потрогал полозья. Всё было так, как он сказал. Ратмир не умел докладывать красиво, но и врать не умел.

— Хорошо, — сказал я. — Держи людей при городах. К полудню, думаю, что-нибудь начнётся.

— Полезут?

— Не знаю. Но что-то будет.

Он кивнул и остался стоять у щита, а я пошёл обратно в лагерь.

Мои слова стали пророческими.

Сначала на левом берегу, на бугре, откуда вчера наблюдали за нами их разъезды, появился десяток конных. Они постояли немного. Потом к ним подъехало ещё столько же. Потом в низине, там, где стоял белый бунчук, стало заметно шевеление. Я видел с откоса, как от стана к стану скачут люди и как у коновязей седлают лошадей.

А потом на лёд выехал один всадник.

На белом коне, в белом халате поверх брони, с копьём, к которому был привязан белый лоскут. Он проехал половину расстояния между нами, остановился ровно на середине и встал там, воткнув копьё в снег.

Ждал.

— Переговоры, — сказал Шуйский, подошедший ко мне.

— Похоже.

Я подумал. Ехать самому сразу было нельзя. Не по чину. Сначала надо было узнать, чего они хотят, а для этого хватило бы и боярина.

— Долматова ко мне.

Долматов явился быстро.

— Поедешь к нему, — сказал я, кивнув на всадника. — Спросишь, чего надо. Ничего не обещай, ничего не отвечай. Только слушай и назад.

Он поклонился и пошёл к коню.

Мы смотрели, как он выезжает на лёд. Как медленно, шагом, идёт к середине. Как останавливается в десяти шагах от вражеского всадника. Они говорили недолго. Потом Долматов повернул коня и пошёл обратно, а всадник остался стоять.

— Трое, — сказал Долматов, спешившись. — Все трое сыновей Ахмата хотят говорить с тобой, воевода.

Я посмотрел на всадника на льду. Потом на низину за ним.

Все трое. Муртаза, Шейх-Ахмед и Хасан.

Соблазн был велик. Убивать их на переговорах я не собирался. Степь бы такого не простила, и после такого билась бы за каждую пядь земли. Я шёл сюда за другим. К тому же хотелось посмотреть в глаза всем троим. Но больше всего Хасану…

— Передай, что я готов с ними встретится, — сказал я. — Через час. С каждой стороны по десять человек охранения.

Долматов снова сел в седло и поехал обратно.

Я же пошёл собираться.

Взял с собой Шуйского и Холмского-младшего. Из курмышских взял десяток Ратмировых.

— По два заряженных на поясе, — сказал я им. — И ещё по одному возьмите у товарищей. Сабли не трогать, пока я не скажу. Если скажу, бить сначала из пистолей, потом уже саблями.

Они кивнули. Курмышские вопросов не задавали, когда дело было ясным.

Ярослав нашёл меня у коновязи.

— Почему не берёшь меня? — спросил он.

Кругом стояли люди. Долматов, Бельский, курмышские, несколько казанских, Кара-Булат у своего коня.

Я повернулся к Ярославу и сказал так, чтобы слышали все.

— Потому что, если со мной что случится, ты примешь командование армией.

Он посмотрел на меня. Лицо у него сделалось серьёзным. Он явно не ожидал таких слов, но именно он больше всех подходил на роль воеводы.

Вскоре мы выехали. Я смотрел вперёд, туда, где от низины отделилась группа конных, что шла нам навстречу. Впереди трое. За ними десяток.

Сошлись на середине, там, где всё ещё торчало в снегу копьё с белым лоскутом.

Шагах в пятнадцати друг от друга остановились.

Трое братьев поставили коней рядом, стремя к стремени. В центре был старший — Муртаза. Справа от него Шейх-Ахмед. А слева, на сером коне, сидел Хасан.

Смотрел он не на меня, а мне за спину, на лагерь, на гуляй-города, на дымы наших кухонь.

Мы некоторое время молчали. Я не собирался начинать разговор первым. Ведь они попросили меня о переговорах. Так им и начинать.