Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 26

Я видел, как Муртаза косился на Шейха, а Шейх на Муртазу, они между собой не договорились, кто из них будет говорить. На Хасана же они вообще не смотрели. Было очевидно, что их союз был скорее необходимостью, чем желанием.

К слову, это служило наглядной демонстрацией слабости двоевластия. Казанское ханство стало слабее из-за разборок Ибрагима и Халиля. И я этим воспользовался. Сейчас я наблюдал за похожей историей.

В какой-то момент я заметил направленный на меня взгляд Хасана.

Всего одно мгновение, и едва заметный кивок. Так коротко, что, если бы я не смотрел на него в упор, не заметил бы. Просто опустил подбородок на палец и снова поднял.

Что стояло за этим кивком, я мог только догадываться.

Мне бы, конечно, хотелось знать наверняка. Но при братьях спросить было нельзя, и я только чуть кивнул, чтобы он понял, что я видел.

Возможно, он просто боялся, что я его сдам. Что сейчас, при всех скажу: вот он, ваш брат, четыре года ел мой хлеб и целовал мне руку за обещание трона. А может, наоборот, говорил мне, что помнит, что уговор в силе. Разница между этими двумя вариантами была в жизни и смерти, и не только его.

Я решил, что узнаю позже. Если будет это позже.

Первым заговорил Шейх-Ахмед.

Не выдержал. Я видел, как он сжимал повод, как у него дёргалась щека, и когда он открыл рот, голос у него сорвался на хрип.

— Что тебе надо, урус, чтобы ты ушёл из Орды?

Говорил он по-русски. Плохо, с сильным выговором, но понятно.

Я ответил не сразу.

— Сражения можно избежать, — сказал я, — только если вы преклоните колени перед Великим князем Московским. И земли Большой Орды, от Дона до Яика, станут русскими.

— ЭТОМУ НИКОГДА НЕ БЫВАТЬ!

Муртаза выкрикнул это так, что конь под ним дёрнулся и он привстал в стременах. А лицо у него сделалось таким, будто я его ударил.

Я подождал, пока он сядет обратно.

— Великий Новгород так говорил, — спокойно сказал я. — Потом Казань. Потом мы присоединили Ростов и Псков, и при этом не пролили ни капли невинной крови. Тверь тоже с недавних пор наша.

Я посмотрел им за спины, и с неприкрытым презрением сказал.

— Неужели вы думаете, что ваших сил хватит остановить меня? У вашего отца на Сурской дуге было на тридцать тысяч воинов больше, чем у меня. Но он всё равно был разбит. И там же погиб, как и ваш брат Сайид.

Молчание.

Я видел, что они и сами всё понимали.

Но честь и гордость не позволяли им сдаться. Так уж устроен степняк, и я это знал. К слову сказать, мне и не нужна была их сдача. Сдавшихся пришлось бы кормить и охранять, вести в Москву и думать, что с ними делать. Мне нужен был бой. Один, решающий, здесь, на этом льду, пока они стоят все вместе и никуда не разбежались.

И я решил выдвинуть такие условия, на которые они не пойдут.

— Также, — сказал я, — вся Орда примет православие. Каждый мурза, каждый воин, каждый пастух, каждая баба у котла. Мечети будут снесены до основания, а на их месте поставят церкви. Ваши дети, все, кто есть, станут почётными пленниками в Москве и будут расти при дворе Великого князя.

Лицо Муртазы начало наливаться красным.

— Все русские, кто сидит у вас в полоне, будут освобождены в тот же день. Каждый мурза выдаст всех, кого держит, а если утаит хоть одного, будет повешен вместе с сыновьями. Тамга за пять лет вперёд будет отправлена в Москву до Пасхи. Ваши тюфяки, ваш порох, всё оружие сверх сабли и лука вы сдадите моим людям здесь, на этом льду. Сарай примет русский гарнизон, и над Сараем будет стоять русский стяг. Все, кто ходил на Русь за полоном при вашем отце и при вас, будут выданы поимённо, и суд над ними будет русский.

У Шейх-Ахмеда красным стало уже всё лицо, до самых глаз.

— А ханов у вас больше не будет, — закончил я. — Никогда.

Хасан тоже злился. По крайней мере лицо у него было злое, брови сведены, губы сжаты. Но мне казалось, что он делает это через силу. Как делают вид, что злятся, когда вокруг злятся все.

Шейх-Ахмед потянулся за саблей. Не выхватил, только положил ладонь на рукоять и потянул, на палец, на два.

И тут же в его сторону посмотрели пистолеты.

Десять, разом, курмышские за моей спиной вскинули их, не дожидаясь моего слова и я услышал десять коротких щелчков взводимых курков. Я тоже поднял свой. Быстро, из-под кафтана, и ствол смотрел Шейху в грудь. Шуйский и Холмский-младший выхватили сабли, и клинки блеснули на солнце.

Ордынцы за спинами братьев дёрнулись к оружию.

— Дёрнись, — сказал я Шейху, — и вы все трупы.

Он замер.

— И честь наша будет не замарана. Потому что ты первый схватился за клинок на переговорах, под белым лоскутом. Об этом будут петь в степи. О том, как сын Ахмата нарушил слово и за это лёг на лёд вместе с братьями.

Я нарочно говорил медленно. Провоцировал. Мне было бы проще, если б он и впрямь дёрнулся, потому что тогда бы всё кончилось прямо здесь, и никакого сражения не понадобилось бы вовсе. Но он был не настолько глуп.

Шейх-Ахмед сплюнул на снег и убрал руку с сабли.

Я не опускал пистолет ещё несколько секунд. Потом опустил. Курмышские опустили свои следом за мной, но не убрали. Шуйский вложил саблю в ножны, Семён следом.

— Предлагаю, — сказал Муртаза, переведя взгляд на меня, — провести поединок. Один на один. Если наш воин побеждает, вы уходите. Если ваш…

— Не надо, — перебил я.

Он остановился.

— Я прекрасно знаю, чего стоит слово, данное неверному. И знаю, что после победы нашего воина вы никуда не уйдёте. Скажете, что удар был не по чести, или что воин был не тот, или что ветер дул не в ту сторону.

Муртаза криво усмехнулся.

— Тогда прольётся много крови, — сказал он.

— Прольётся, — кивнул я.

— Ты пролил много крови, урус, — он произносил эти слова с превосходством. Будто я мошка под его рукой. — Ты сам сказал. Ты взял Новгород, и там тысячи легли. Ты взял Казань. Ты убил тысячи на Сурской дуге. Ты убил моего отца. Ты убил моего брата. И теперь ты пришёл сюда, в мой дом, и говоришь мне о чести?

Я перебил его снова и с хищной усмешкой произнёс.

— Ты ещё скажи, что я плохой человек. Раз встал на защиту русских земель от ордынцев, которые пришли грабить и убивать русских. Боже, какая несправедливость.

Я сделал паузу. Посмотрел на всех троих по очереди.

— Хочешь говорить о крови, хан? Давай. Только тогда давай о всей.Двести тридцать лет ваши деды ходили на Русь. Жгли города. Батый сжёг Рязань так, что от неё осталось пепелище, и на этом пепелище не осталось никого, кто мог бы похоронить мёртвых. Сжёг Владимир вместе с людьми, которые заперлись в соборе. Козельск держался семь недель, и от Козельска не осталось даже стен. Сжёг Киев. Потом ваши деды приходили каждый год за данью, и брали не только серебром. Брали людьми. Девок, чтобы продать в Кафе генуэзцам, мальчишек, чтобы сделать из них рабов, мужиков, чтобы гнать их на ваши работы, пока не сдохнут. Сколько русских душ прошло через ваши руки за двести лет? Ты не знаешь… никто не знает. Их никто не считал, потому что для вас это был скот. Ваши деды выдавали нашим князьям ярлык на княжение, как выдают собаке кость, и князья ездили в Сарай на коленях, и целовали ханский сапог, и вы за это смеялись над ними. Отец Ивана Васильевича, Василий, был ослеплён, а до того сидел у вас в плену, и Русь собирала за него выкуп по деревням. Ваш отец пришёл на Суру, чтобы грабить, убивать и снова лить кровь. Но вместо этого я пустил его кровь, а теперь пришёл сюда за вашей.

Я замолчал на секунду, потому что в горле пересохло. И надо было видеть с какой неописуемой злостью на меня смотрели Ахматовичи. Тем не менее я продолжил.

— Я пришёл сюда, чтобы положить этому конец. Чтобы ни один ордынец больше не пересёк Оку с саблей. Чтобы ни одна русская девка больше не стояла на торгу в Кафе. Чтобы ярлык, дань, полон, выход, всё это осталось в летописях, и через сто лет дети спрашивали, что это за слова такие, и не понимали. Вот зачем я здесь.