Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 40

Считали до вечера. Старик-казначей водил пальцем по свиткам и бормотал, а мой дьяк, которого я взял из Ощериного приказа для списков, вёл свой подсчёт. Вышло около шести тысяч рублей на московский счёт. Плюс дворцовая утварь, которую я велел переписать, но пока не трогать. Плюс кони, оружие и сбруя с поля, которых было много, но которые стоили дорого только в Москве, а здесь, в степи, где у каждого второго три коня, за них давали бросовую цену.

Тридцать две тысячи семьсот я вложил в этот поход ещё до выхода из Москвы. Дальше считать перестал, потому что цифра начала меня раздражать. Кухни, сани, кузницы, шатры, порох, гранаты, кадки с сеном для раненых, шлемы Холмскому в долг. Всё это было сделано на МОИ ДЕНЬГИ!

А Орда оказалась нищей.

Да, конечно, я понимал, что нищая она стала и по моей вине тоже.

Ах, какой я негодяй!

Пять лет назад на Суре отправил на тот свет сорок две тысячи её лучших всадников, и с тех пор степь старалась восстановить боевой потенциал.

Потом Муртаза и Шейх грызлись за наследство и проели остатки. Казимир платил одному Хасану, и деньги эти ушли на войско, которое три дня назад ударило братьям в спину.

Всё, что можно было выжать из этой земли, из неё уже выжали. Увы… до меня.

— Ну что, — сказал я дьяку, когда мы вылезли из подвала. — Пиши Великой княгине, что походные расходы боярина Строганова покрытию из Ордынской казны не подлежат за отсутствием таковой.

Дьяк заморгал.

— Слово в слово?

— Слово в слово. А ниже добавь, что боярин надеется на государеву казну. Иначе он обидится.

— Как написать — «обидится»?

— Напиши «очень сильно».

Я не шутил. То есть шутил, но наполовину. Маша прочтёт и поймёт. А если не поймёт, я приеду и объясню.

Конечно, я не пойду по миру, если княжество мне не вернёт потраченные деньги, но тут вопрос в другом. Я захватил Большую орду, собрал армию, очень сильно потратился, и после этого мне ЧТО? Просто сказать, ну и ладно? Разумеется, нет, у меня есть гордость. И я буду требовать возвращения каждой потраченной копейки на этот поход… и, если казна этого не сможет сделать, значит пусть отдают имуществом.

Первые две недели проводили перепись освобожденного населения.

Три тысячи людей надо было описать. Имя. Откуда. Сколько лет в полоне. Есть ли кто дома. Кашляет ли. Умеет ли что руками.

Больше половины хотели домой. Их записали в отдельный список, и я велел ставить к обозу, который уйдёт с войском. Сотни четыре не помнили ни деревни, ни родни. Этих спросил, куда хотят. Хотели в Москву, потому что про Москву слышали. Записал в Александрийск, там нужны руки. Разумеется, не в холопы. После полона по закону пленники становились свободными.

Две сотни с лишним говорили только по-татарски, это были дети, которых увели маленькими. Их я оставил на Ярослава. Пусть растут при гарнизоне, учатся русскому языку и дальше сами решат, что им делать. Но я рассчитывал, что они в будущем пополнят ряды нашей армии.

Оставались бабы с татарскими детьми. Их было много. Больше, чем я думал.

Одна стояла передо мной с двумя мальчишками, оба смуглые, оба глядят исподлобья, и держалась за них так, будто их сейчас отберут.

— Куда хочешь? — спросил я.

— А куда с ними? — тяжело вздохнув, ответила она.

Ответить мне было нечего. Дома её, если и ждали, то без татарчат. Здесь у неё была юрта и мужик, который её выдал только потому, что за неё платили серебром, а иначе виселица.

По сути, идти ей было некуда.

— Оставайся, — сказал я. — Тоже при гарнизоне.

Она поклонилась и отошла. И таких было много. По сути, у меня было мало идей куда таких девать. Самым удачливым удастся прижиться в гарнизоне, и дай Бог, кто-то из воинов возьмёт женщину в жёны. И о детях позаботится.

Четыре тысячи пленных ушли на восьмой день. Погнали их пешими вверх по Волге, к Казани, а оттуда к Нижнему и дальше на Владимир, к дороге. В охранение я отпустил пехоту Долматова и тысячу с лишним из других дружин.

Потом было крещение Хасана. Это произошло на десятый день.

Раньше просто не вышло. Сначала он говорил с муллами. Ходил по мечетям сам, без меня, с двумя своими людьми. О чём говорил, я не спрашивал. Кара-Булат сказал мне, что старый мулла соборной мечети, который выносил нам ключи, слушал Хасана два часа и потом сказал одно слово. Кара-Булат перевёл его как «терпи». Молодые муллы не слушали вовсе. Двоих Хасан отправил под стражу. Трое ушли в степь сами, ночью. Хасан отправил за ними людей… степь большая. И волки в ней не менее злые, чем в тайге.

Но вернёмся к крещению.

Во дворце была большая купель. При Ахмате там была баня, и в ней стояла медная ванна, огромная, на львиных лапах, в которой хан, надо думать, отмокал после походов. Её выволокли шестеро здоровых воинов, поставили посреди площади и потом в неё таскали горячую воду с кухонь.

Народу собралось очень много. Их специально не сгоняли, сами пришли. Знали, что будет, и пришли посмотреть.

Хасан вышел из дворца в одной рубахе. Босой. По снегу. Как назло, стоял сильный мороз, но Хасан словно не замечал холода, при том, что рубаха на нём была тонкая и её раздувало ветром.

Походный священник ждал у купели.

Обряд шёл долго. Хасан стоял и слушал. Потом его повернули лицом на запад, и он отрёкся. Потом на восток. Потом священник взял его за плечи и трижды окунул в ванну с головой.

Вода взлетала с его волос и разлеталась вокруг.

Хасан вылез мокрый, и рубаха облепила его. Священник надел ему на шею крест. Простой, серебряный, на гайтане. Потом обернулся к площади и сказал по-русски, громко.

— Раб Божий Пётр.

Кара-Булат перевёл. По площади прошло движение.

Имя выбрал сам Хасан. Накануне пришёл ко мне и спросил, какое брать. Я сказал, что это его дело. Он думал недолго.

— Пётр, — пал его выбор.

Теперь он стоял на площади мокрый, в кресте, князь Пётр, наместник Великого князя в Сарае, и все жители города смотрели на него и молчали.

Мулла соборной мечети стоял в первом ряду. Не ушёл. Стоял с опущенной головой, перебирал чётки, и губы у него шевелились. Мурзы, которые уже приехали к тому дню, стояли кучкой, человек двенадцать, и смотрели в снег. Один сплюнул. Хасан это видел. Я же запомнил его лицо.

А люди Хасана, все пять тысяч, стоявшие вокруг площади с белыми тряпицами, молчали дольше всех.

Потом кто-то один крикнул. Из задних рядов.

— ХАСАН! ХАСАН! ХАСАН!

И через минуту площадь кричала, как тогда, на льду, после поединка, и никто не звал его по имени Пётр, а было только Хасан, и я подумал, что оно так и останется. Крест на шее, а имя своё.

Пусть так. Главное, что люди увидели то, что я хотел. Жертву во благо остальных.

Кара-Булат наклонился ко мне.

— Половина мурз наверняка решила, что он продал душу шайтану, — сказал он вполголоса. — Половина, что он спас их.

— А ты как решил?

Мурза пожал плечами.

— Я крестил дочь и отдал её Шуйскому. Мне ли судить.

Тем временем Хасана увели во дворец, отогреваться у печи.

(От авторов: крещение чингизидов на московской службе было делом обычным, но происходило иначе. В Москве, при дворе, так сказать, по-тихому. Крещение хана в его собственной столице, при его народе, при войске и муллах, история не знает. Дмитрий и тут пошёл против обычая, и не из веры, а из расчёта. Скрытое крещение сделало бы Хасана предателем, когда о нём узнают. Открытое делало его тем, кем Дмитрий назвал его перед поединком с Муртазой — человеком, который взял на себя чужой крест ради своих.)

Со следующего дня в Сарай поехали мурзы.

Ехали по одному, по двое. Каждый со свитой, с подарками, которые были или очень бедные, или очень старые, из дедовских сундуков. Каждый входил во дворец, кланялся Хасану, потом мне. А дальше клялся.

Клятву я велел давать двойную. Сначала Хасану, по их обычаю, на Коране, при мулле. Потом Великому князю, при дьяке, с записью в книгу. Дьяк писал имя мурзы, имя рода, сколько кибиток, сколько сабель, где кочует. Мурза ставил тамгу (родовой знак, что-то вроде подписи). Хасан ставил печать. После чего я ставил печать, доверенную мне Великой княгиней.