Рассвет русского царства. Книга 16 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 41

Также от каждого рода забирали сына.

Не младенца, конечно. От десяти до пятнадцати лет. Желательно старшего, но только если он подходил по возрасту. Тридцатилетнего никто забирать бы не стал. В таких случаях забирали внука мурзы по основной линии.

Мальчишки стояли за отцами, дедами и не понимали, что происходит. Отцы же… понимали и темнели лицом. Но выбора у них не было, и каждый произносил клятву. Потому что за дверью стоял Ратмир с курмышскими, и стоило им показать свой нрав, как их род прервался бы.

К концу января при дворце жило двадцать семь мальчишек. Их кормили с моего стола, учили русскому по часу в день, и садили за грамоту вместе с теми детьми полона, что забыли, откуда они. Весной все они поедут в Москву с обозом. Кто-то из них будет учиться с Иваном. Кто-то нет. Но каждый из них будет жить в Кремле, и каждый отец будет об этом помнить, когда ему придёт в голову покочевать в сторону Крыма.

Перепись начали в те же дни.

Дьяк с двумя помощниками и десятком Хасановых людей ездили по ближним аулам и считали. Юрты. Скот. Людей. Колодцы. Мурзы ворчали, что считать скот перед весной глупо, потому что до весны половина падёт. Я сказал, что тем лучше, весной посчитаем ещё раз, и будет видно, кто врал.

(От авторов: шерть, аманаты, перепись, гарнизон. Четыре вещи, без которых Москва не удерживала ни одной присоединённой земли. Шертью назывался договор с нехристианским правителем, скреплённый клятвой на его святыне. Аманатами были заложники из знатных родов, которых держали при дворе, кормили и учили, но домой не отпускали. Перепись давала главное: знание, с кого и сколько брать. Гарнизон стоял у Дмитрия последним пунктом, но не по важности. Всё это Москва делала с Казанью и Сибирью век спустя (в реальной истории).

К февралю стало ясно, что у нас появились упрямцы. И было их трое.

Хасановы воины назвали их имена. Один кочевал на Ахтубе, второй ниже, к Яику, третьего я даже не запомнил… Вместе у них было шестьсот клинков. Может, семьсот.

В первую неделю февраля они спалили два аула, которые приняли хлеб из Сарая. Аулы небольшие, кибиток по двадцать, но людей там вырезали до последнего, и головы двух гонцов Хасана, которых он посылал с добрым словом, повесили на шестах у дороги.

За ними отправился Ярослав. Взял три сотни московских, тысячу нижегородцев и Кара-Булата с казанцами. Хасан тоже хотел отправится, но я запретил, и сам остался в Сарае, потому что оставлять город без контроля было нельзя.

Отряд вернулся через две недели.

Мятежников нашли на четвёртый день. Казанцы шли по следу, он был не сложный. Семьсот всадников по снегу не спрячешь. Стояли они в балке, за увалом, и ждали, что их мятеж поддержат остальные. Но никто не пришёл. Кара-Булат обошёл балку с тыла, Ярослав с московскими ударил с устья. Бой был короткий. Настолько, что Ярослав потом жаловался, что не успел толком разогреться.

Убитыми положили две сотни. Остальные сдались или разбежались. Двух мурз взяли живьём. Третий смог сбежать с полусотней и его не стали преследовать. Как потом выяснилось, зря.

Честно, когда мне сообщили о нём, я никак не мог представить, что этот мурза отправится в Сарай. Вот честно, куда угодно, но не сюда. Но, видимо, он следовал логике, что его не станут искать у себя под носом.

И был прав.

В ночь на девятое февраля все во дворце проснулись от крика.

Мурза решил, что если убить трёх человек, то войско останется без головы и уйдёт домой, а Орда будет спасена.

Чёртов фанатик.

Его люди вошли во дворец через кухни. Там по-тихому зарезали всех поваров. Потом пошли наверх.

Дворец Ахмата был большой, и переходов в нём было очень много. Они знали все. Разделись и пошли к нашим покоям… думали взять спящими.

Но не взяли.

Ратмир тоже знал своё дело и многому научился пока нёс службу в Кремле. Он расставил караулы не у дверей, а в переходах, на перекрёстках, в темноте. Двое курмышских стояли на лестнице, ведущей к покоям Хасана, и когда снизу показался враг, раздались выстрелы. От которых, разумеется, проснулся не только я, но и все находившиеся во дворце.

Я тут же схватил саблю, пистоль, который лежал заряженный рядом на лавке, потому что в чужом дворце я спал так каждую ночь, и выскочил в переход босой.

Двое в халатах шли на меня из темноты. В первого я выстрелил, и противник, тут же схватившись за грудь, стал оседать. Второй прыгнул, я ушёл в сторону, и сабля его прошла по косяку двери. Ответил я снизу, под ребро, и он сел. Каким-то чудом он смог увернуться, но от удара ногой, которой угодил в подбородок, он уйти не смог. А следующим ударом я пронзил его горло.

Ярославу было сложнее.

За ним направились трое. К тому же его караульные проморгали нападение и были застигнуты врасплох у дверей. Проснулся он от того, что на него насели. Если бы стали рубить прямо в постели, то всё… но, видимо, они хотели скинуть его с кровати и поиздеваться. Это стало их роковой ошибкой. Одного он скинул, второго ударил подсвечником, так удачно попавшимся под руку, а третий успел располосовать ему предплечье от локтя до запястья (рана была не смертельная, но крови вышло много). И быть бы беде, если во дворце к тому времени не прогремели бы выстрелы и в комнату к Ярославу не забежали его воины, сходу разрядившие арбалеты во врагов.

Хасана спасли курмышские. Когда я добежал до его покоев, на пороге лежали двое в халатах и один наш, а Хасан стоял босой посреди комнаты с саблей, и с лезвия стекала кровь.

— Живой? — спросил я.

— Живой.

— Ярослав? — спросил я уже у Ратмира, который влетел следом.

— Живой, но ранили. Вроде, не глубоко.

— Буди Федора, — приказал я.

— Уже сделал. Скоро он придёт к Ярославу.

Вскоре ко мне привели единственного выжившего из нападавших. Он лежал в углу перехода с пробитым бедром и ждал, когда его добьют. Но лёгкой смерти ему никто не дал. Его связали, и лекари зашили, потом перевязали его, чтобы не сдох раньше времени. Когда его привели, я лично провёл допрос.

Церемониться я не стал и, после отрезанного по моему приказу уха, он сломался. Так я узнал про тайный ход, которым они пробрались во дворец и где остальные.

В итоге мурзу взяли к утру. Наверное, если бы мурза вломился во дворец всеми силами, мы бы погибли. Пришло бы к моим покоям не двое, а десятеро… и каким бы крутым бойцом я не был, меня бы нашинковали на маленьких Строгоновых.

Оказалось, мурза надеялся, что хоть кому-то улыбнётся удача и, когда он выберется в степь, слава о его делах разлетится по аулам и к нему потянутся воины.

Казнили их на площади через три дня.

Двоих мурз, что были взяты в плен Ярославом, и третьего — Мурата, имя которого я запомню надолго.

Я долго думал, как. Ведь степь должна была запомнить, что бывает за такое, не на год, а на поколение.

Четвертование…

Человека привязывали за руки и за ноги к четырём лошадям, которых пускали в разные стороны. Площадь была полная, как в первый день, и среди них были мурзы, уже принёсшие клятву. Их я велел поставить в первом ряду.

Перед тем как приступить, каждому подрезали сухожилия.

Первым казнили Мурата. Кони понеслись в четыре стороны, и он долго кричал, потом раздался утробный вой, а потом разорвался на части. Второй и третий умерли быстрее.

Головы Хасан велел насадить на колья. Три кола, по одному на каждую дорогу, что входила в Сарай с суши.

Остальных выживших из полусотни Мурата я отправил вслед за четырьмя тысячами, на строительство дороги.

К концу месяца в дьячьей книге стояло сорок одно имя.

Примерно в это же время пришёл первый обоз из Казани.

Кара-Булат посылал за ним гонца сразу после сражения, и Яков отправил его по льду, как только смог. Зерно, соль, вяленое мясо, немного железа.

По-хорошему можно было отправляться домой. Ярослав сам найдёт место под форт, и разберётся с размещением гарнизона. Пётр (Хасан) должен будет прибыть в Москву по лету и ещё раз подтвердить клятву. Но я понимал, что моя поспешность может сыграть злую шутку. Ведь, как говорится, хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Поэтому я решил остаться в Казани до конца распутицы. И, если Бог даст, к середине мая я уже вернусь домой.