Друид. В толще воды (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 18

Я подошёл к самому краю отмели и посмотрел на левую ладонь, перетянутую платком. Кровь под ним запеклась, но платок был не самой большой моей проблемой в тот момент.

— Виктор, отойди на десять шагов. Слава, ты тоже. Хочу кое-что попробовать, — предупредил их.

Я опустился на колено, положил ладонь на живой корень и потянулся своим чутьём по нему вверх, к дубу, через три с половиной версты камня и земли.

Дерево отозвалось на мой зов почти мгновенно. Рана под моей ладонью дёрнулась, сердце пропустило удар, потом ещё один, и я почувствовал древо целиком, от корней до самой кроны.

И очень быстро я увидел главное, на что раньше не обращал внимания.

Печать сама по себе никакой силы не держит. Она работает насосом, и весь вопрос в том, откуда этот насос берёт энергию. Предки вешали свои узлы на само дерево, на его собственный вековой ход соков, и такие узлы жили ровно столько, сколько жило дерево. Я в своё время сделал иначе, потому что дуб после Тенелиста стоял пустой, качать ему было нечего, и я подвёл к нему воду Истока.

Печати не нужен был именно мой Исток, ей требовалось что-то живое, что никогда не иссякнет.

И тут я вспомнил: именно такая вещь лежала у меня за спиной. И весь мой род в своё время не смог придумать, как её уничтожить.

— Виктор, — позвал я. — Иди сюда, разговор на две минуты.

Сокольников подошёл, и я объяснил ему свой расчёт. Проговаривать вслух мне всегда выходило дешевле, чем ошибаться молча, и привычку эту я сохранил из прошлой жизни вместе со всем остальным.

— Смотри, что мы имеем. Первое: сердце уничтожить нельзя, это проверено всем моим родом, и повторять ошибки прошлого я не собираюсь. Значит, его надо куда-то деть, желательно навсегда.

— Согласен, — кивнул Виктор.

— Второе: печати нужна подпитка, а Исток теперь заперт и открывать я его не стану. Значит, узлу нужна новая опора. Третье: дуб сохнет, твари уже на нём, и до утра он не дотянет. Отгонять их смысла нет. Этих уберем, отойдём, и через пару минут новые присосутся, как пиявки.

Виктор посмотрел на мою сумку, потом на корни. Соображал он быстро, и в этом мы с ним сходились.

— Всеволод, ты хочешь посадить эту тварь в дерево?

— Хочу подвести узел к ней вместо Истока. Пусть печать пьёт из неё, раз уж она всё равно вечная.

— А что с дубом будет?

Вопрос был правильный, и врать я себе не позволял.

— Не знаю, — ответил я. — До меня внутрь печати живое существо никто не сажал, спросить не у кого. Может статься, дерево возьмёт и вытянет. Может, я к утру потеряю и печать, и дуб. И в таком случае придётся делать новую печать уже на другом дереве.

Про расплату за погибший дуб я промолчал.

— Ясно, — сказал Виктор.

Валерьян до этой минуты висел молча над отмелью, и вот тут его прорвало.

— Не смей! — голос деда сорвался на крик. — Внучок, ты слышишь меня? Не смей клетку вскрывать! Ты её сейчас откроешь, и всё, что дед мой берёг, псу под хвост уйдёт!

— Клетку я вскрывать не собираюсь, — сказал я прямо.

— А как ты её тогда в дерево посадишь?

— Не вынимая, — я поднял шкатулку в холстине и показал ему. — Я эту клетку целиком в другую положу, дед. Побольше размером и с корнями.

Валерьян завис, осмысливая мои слова, и на лице его возникло понимание.

— Так ведь оно оттуда пить начнёт, — проговорил он наконец.

— Начнёт. Только тяга пойдёт в обе стороны. И печать должна пересилить. А если нет, то твари всё равно не выбраться из двух оболочек клетки, сколько бы она ни пила и ни текла.

Дед собрался возразить мне ещё раз, но промолчал.

Я снял с плеча сумку и достал нужное. Холстина разошлась, и шкатулка оказалась у меня в руках.

Дерево держало в себе чужое тепло, хотя пролежало в холщовой сумке всю ночь. Оно коротко дёрнулось изнутри, и я почувствовал этот толчок всей ладонью. Точно одиночный пульс.

— Слава, отойди к стене и стой там. Виктор, останься, но ближе трёх шагов не подходи.

Оба выполнили приказы без вопросов.

Я связал этот узел кровью и заплатил за него сполна. Печать стояла, вязать её заново нужды не было. Требовалось всего лишь переставить ей ведро под краном. А потому рану бередить нет смысла.

Корень, в развилку которого я собирался класть шкатулку, уходил в песок в двух шагах от воды. Место было хуже некуда, и лучшего мне никто предлагать не собирался.

Положил ладонь на кору.

— Прими это, держи в себе и пей, — шёпотом проговорил я, подкрепляя слова образами, которые дерево могло понимать.

Дуб ответил мне далеко не сразу. Лишь минут через пять кора под моей ладонью размягчилась и разошлась, обнажив светлую влажную древесину.

Шкатулку я вложил в этот разрыв обеими руками.

Дальше произошло то, чего я не ожидал ни от дерева, ни от себя.

Корни взяли её сами, без повторной просьбы, жадно. Древесина сомкнулась поверх крышки, потом второй слой лёг сверху, потом третий, и всё это заняло не больше десяти вдохов. Дерево впитывало чужую вещь в себя и наращивало поверх неё новую древесину.

Сердце поняло, что происходит, когда древесина сомкнулась уже наполовину. И дерево услужливо показало мне образ того, что творится внутри него.

Крышка щёлкнула и на этот раз откинулась. Изнутри пошло наружу что-то тёмное и очень быстрое, и оно опоздало ровно на одну секунду. Древесина уже висела над ним сплошной стеной, и всё, что вырвалось из клетки, врезалось прямо в неё.

Где-то внутри моего затылка тяжело шевельнулся квартирант. Он тянулся туда всей своей волей, и жадность его была такой, что меня передёрнуло. Игнатий Карлович ждал открытой крышки от самого Истока и дождался ровно той секунды, когда брать уже нечего. Стену я поставил без всяких объяснений и придавил его на самое дно. Впрочем, как всегда. И это уже начинало надоедать.

Корень сомкнулся над крышкой окончательно и плотно.

Я снова коснулся корня. Узел печати дёрнулся у меня под ладонью, замер и пошёл заново. Ровно, глубоко, с такой силой, какой в нём не было даже в день создания. Он больше не сбивался и не пропускал тактов, потому что качать теперь было откуда.

Твари, присосавшиеся к корням, отвалились все разом. Они вернулись обратно в воду и ушли на глубину, а вода на отмели отступила от корней на два шага и дальше подходить не стала.

И вот тогда по всей моей земле пронёсся крик.

Он шёл не сверху и не снизу, а отовсюду сразу. Из чёрного провала под ногами, из жилы за стеной, из озера, лежащего под всем ущельем, из каждой лужи и каждой канавы на моих землях. Кричала вся свора тварей одновременно, тысячей глоток, которых у неё не было.

Слава зажал уши обеими ладонями и сел на корточки. Виктор устоял, но опустился на камень и упёрся в него руками. Я слышал этот крик лесом, всей своей землёй разом, и стоял прямо, потому что человеку в моём положении при людях нельзя давать слабину.

Крик держался дольше минуты и оборвался внезапно.

— Что это было? — хрипло спросил Слава, отнимая руки от ушей.

Ответил ему Валерьян, и речь у деда впервые за всю ночь была внятной.

— Хозяина первого хоронят, — сказал он. — Теперь он для них помер.

Дед подплыл к затянувшемуся корню и завис над ним, разглядывая место, где ещё минуту назад была щель.

— Он взывал к детям своим всю дорогу, — проговорил Валерьян. — Каждая тварь в этой воде знала, что хозяин лежит где-то рядом и вот-вот вернётся. Теперь ясно им, что хозяин не возвратится.

— Лучше бы они все вместе сдохли, — сказал Слава.

Мы с Виктором не могли с ним не согласиться.

— Внучок, — Валерьян повернулся ко мне, и лицо у него сделалось совсем другим. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?

— Понимаю прекрасно. Твои предки решали, как эту вещь спрятать. Спрятать её и правда некуда, тут не поспоришь. А я решал другую задачу. Мне надо было её пристроить.

— Разница-то в чём?

— Разница в том, что спрятанное всегда кто-нибудь находит. А пристроенное — работает на тебя.