Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 11

На карте она называлась скучно: отметка двести двадцать девять и восемь. На местности это был длинный голый горб над лугом, с пологим склоном к нам и крутым обрывом к немцам. По гребню у них шла траншея, перед ней проволока в три кола, а внизу, у подножия, луг, по которому до гребня было метров восемьсот. Ни куста, ни воронки, ни межи. Всё, что росло на этом склоне, немец скосил ещё весной, чтобы было лучше видно.

— Как на ладони, — оценил Клюев.

— На ладони у них мы, — поправил я. — Они-то сверху.

Векшин собрал нас в воронке за опушкой. Карандаш у него, как всегда, был отточен с двух сторон, только в этот раз он им почти не пользовался.

— Дивизии приказано взять высоту. Батальону — центр. Атака завтра в шесть, после артподготовки. Пулемётной роте — поддержать.

— Сколько артподготовки? — уточнил Недбайло.

— Сколько дадут.

По тону было ясно, что дадут мало. Спрашивать больше никто не стал.

Я лежал на краю воронки и смотрел на горб. Такие высоты я знал. Не эту конкретно, а вообще: я знал, как про эти места под Ржевом будут писать потом, лет через восемьдесят, и какими словами. Вслух я про это не говорил ни разу и не собирался. Моё дело было в другом — чтобы мой взвод отработал свою часть так, будто от него зависит всё. Даже если от него зависит не всё.

Первая атака пошла так, как я и ожидал.

Артподготовка длилась двадцать минут и оказалась печально-вежливой. По гребню поднялась пыль, где-то там что-то загорелось, и немцы, судя по всему, всё это время спокойно сидели в блиндажах на обратном скате. Когда пыль осела, пехота пошла вверх по лугу цепью, а с гребня заработали пулемёты. Четыре точки.

Работать можно было только с флангов. Мы с Клюевым заняли две лощинки по краям луга, Недбайло — бугорок у опушки, и взвод бил по гребню наискось, чтобы не по своим. Две точки я погасил за первые пять минут. Одну взял Клюев. Четвёртая сидела так, что с флангов её было не достать: гребень выпирал горбом, и точка пряталась за этим горбом, как за плечом. С нашего угла я видел только каски над бруствером, а сам пулемёт — нет.

По этой четвёртой точке всё и решилось. Пехота дошла до середины склона, легла, полежала под огнём и поползла обратно. Ползла она медленно и оставляла на лугу тех, кто уже не полз.

К полудню всё закончилось. Батальон вернулся на исходное. Мой взвод вышел из боя без единой царапины и с половиной лент, а больше нихрена хорошего я сказать не мог.

Вечером Шилов дал высоте имя. Имена у нас всегда давал он, и ещё ни разу не промахнулся.

— Тёща, — объявил он, глядя на горб.

— Почему Тёща? — спросил Пыжов.

— Потому что идёшь к ней с подарками, а она сверху орёт и не пускает.

Имя прижилось за час. К ночи уже весь батальон говорил «Тёща», и даже Векшин однажды сбился и назвал её так в докладе, а потом долго делал вид, что оговорки не было.

Ночью я лежал на краю лощинки и смотрел на гребень в трубу Калужского. Немцы вешали ракеты, и под каждой ракетой склон становился белым, плоским и пустым. Каждый раз я смотрел на одно и то же место — на горб, за которым сидела четвёртая точка.

С флангов её было не взять. Это я понял ещё днём. Склон был выпуклый, как спина, и всё, что пряталось за верхней частью этой спины, с краёв луга оказывалось в мёртвой зоне. Чтобы достать эту точку, стрелять надо было прямо в лоб, с той же линии, по которой идёт пехота. А прямо в лоб перед пехотой пулемёт не поставишь: его сметут раньше, чем он отработает первую ленту.

Значит, сзади. С бугра за нашим исходным, через луг, поверх собственной пехоты. Через головы.

Я опустил трубу.

В последний раз я делал такое год назад, под Ушаковом. Тогда рядом стоял лейтенант Кожемяко, учитель географии из Слонима, считал на обороте карты и говорил, что считает это первый раз в жизни. Я тогда тоже считал первый раз, просто знал, что это считается. Через час после той атаки я снял с него планшет.

— Калужский, — позвал я.

Он приполз сразу, как будто ждал.

— Мне нужно, чтоб ты кое-что посчитал.

Бумаги у Калужского было сколько угодно: за год он оброс блокнотами, листками, ведомостями и планшетом, в котором всё это жило по своему распорядку. Но он всё равно достал карту, перевернул её и стал чертить на обороте. Просто потому что на обороте карты удобнее: вся местность рядом, под пальцами.

Я смотрел, как он работает, и молчал.

Точка — мы, на бугре за исходным. Точка — пехота, середина склона. Точка — гребень, траншея, четвёртая пулемётная. Линия. Дуга над линией. Цифры сбоку. Он их зачеркнул, написал другие, снова зачеркнул.

— Превышение бугра над лугом — метров двадцать, — бормотал он себе под нос. — До гребня восемьсот. Прицел восемь… Пуля в середине склона пойдёт над землёй вот так. Плюс наши двадцать, минус подъём склона…

Он думал так же, как думал тот, — вслух и с карандашом, наклонив голову к бумаге. Очков у Калужского не было.

— Над пехотой в середине склона — метров пять запаса, — доложил он наконец. — Ближе к гребню меньше. Метрах в двухстах от траншеи запаса уже нет, там надо прекращать. — Он помолчал, проверяя что-то глазами. — А в середине можно. Если они друг другу на плечи не полезут.

Я отвернулся посмотреть на высоту, хотя и так всё помнил.

— Не полезут, — ответил я. — Им незачем.

— Вы уверены, товарищ сержант? Я это… ну, первый раз так считаю.

— Все когда-то считают первый раз, — кивнул я. — Правильно посчитал.

Он аккуратно сложил карту и убрал в планшет. Спрашивать, откуда я знаю, что правильно, не стал. За год привык к тому, что я знаю примерно всё, а об остальном убедительно вру.

Утром надо было договориться с пехотой, и это оказалось сложнее геометрии.

Первой ротой командовал всё тот же старлей — молодой, охрипший, наш постоянный клиент с Гнилова. После вчерашнего он хрипел ещё сильнее и смотрел на меня с подозрением, как смотрят на человека, который пришёл с хорошей новостью.

— То есть вы будете стрелять нам в спину.

— Над спиной, товарищ старший лейтенант.

— Разница?

— Метров пять. Калужский посчитал.

Старлей посмотрел на Калужского. Калужский стоял с планшетом и видом человека, которому только что доверили чужую жизнь, и он этим доверием немного гордился, а немного его боялся.

— А если ваш Калужский ошибся?

— Тогда я первым об этом узнаю и первым прекращу. Мне отсюда видно лучше, чем вам.

— Хреново вы меня успокаиваете, сержант.

— Я не успокаиваю. Я объясняю. — Я развернул перед ним карту. — Слушайте. Ваши идут цепью, как вчера, только не встают во весь рост. Пригнувшись идут, как под дождём. Над ними через луг идёт наш огонь — прямо в гребень, в ту точку, которая вас вчера положила. Как только цепь подойдёт к траншее на двести метров — вот сюда, к этой проплешине, — пусть ваш связной даст зелёную ракету. По ракете я переношу огонь на фланги и на обратный скат, чтоб к ним подмога не пришла. Дальше ваше дело.

— А если ракеты не будет?

— Будет. У меня ракетница для вашего связного с собой. И запасная.

Старлей помолчал. Потом взял у меня ракетницу, взвесил и сунул за ремень.

— Сам понесу, — просипел он. — Связному не доверю. Он у меня второй день.

Когда он ушёл, сзади подал голос Пыжов. Он всё это время стоял за спиной Клюева и честно пытался не спрашивать.

— Товарищ сержант, а если кто-то всё-таки встанет?

— Не встанет.

— А если высокий? Вот у нас в роте есть один, под два метра.

— Высокие на войне быстро учатся ходить пригнувшись, — вмешался Клюев. — Или не учатся. Тогда вопрос снимается сам.

Пыжов подумал над этим и, кажется, впервые за всё время решил, что лучше не уточнять.

Вторую атаку назначили на следующее утро.

Ночью мы вкатили станок на бугор за исходным и отрыли площадку. Работали молча, без фонарей. Рахим с Гринюком уложили под колёса доски, чтобы станок не повело на мягком грунте, и Гринюк проверил горизонт ладонью, как проверяют стол перед тем, как на нём что-то собирать. Клюев встал рядом со своим стволом: я решил работать в два пулемёта, по одному на каждую сторону горба, чтобы не зависеть от одной ленты.