Пулеметчик Федя 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 12

Недбайло остался на фланге, на старом месте. Его задача была прежняя и честная: гасить всё, что оживёт на краях гребня.

Перед рассветом я проверил всё дважды. Прицел. Воду. Ленты. Кожух. Опять прицел. Рахим смотрел на меня с лёгким недоумением: обычно я проверял всё один раз, и быстро. Сегодня я не торопился.

Никто ничего не спрашивал. Взвод притих так, как притихает, когда чувствует, что сейчас будет что-то не совсем обычное. Даже Шилов, который по утрам обычно рассказывал, что где плохо лежит, сидел тихо у коробок.

Артподготовку дали на десять минут длиннее, чем вчера. Это было почти щедро.

Потом пехота пошла.

Я смотрел, как цепь поднимается с исходного и уходит вверх по лугу. Шли пригнувшись, как договаривались, и старлей шёл вместе с ними, в середине цепи, с ракетницей за ремнём. С гребня ударила четвёртая точка, та самая, из-за горба.

Я положил ладони на ручки.

Под Ушаковом я это уже делал. С другим пулемётом, в другой год, с другим расчётом. Тогда у меня за спиной стоял лейтенант, который посчитал первый раз в жизни. Сегодня за спиной стоял Калужский, который тоже посчитал первый раз и не знал, чью работу повторил.

«Ну что, Алексей Петрович, — подумал я. — Работаем».

Дал.

«Максим» ударил ровно и длинно. Лента пошла, Рахим повёл её ладонью. Очередь ушла вверх, над лугом, над цепью, и я видел, как над гребнем взлетает земля ровно там, где пряталась точка за горбом. Вспышки оттуда стали реже, потом сбились с ритма, потом замолчали.

Справа ударил Клюев, по второй точке. Со стороны это выглядело как пулемёты, которые стреляют в спину собственной пехоте, и мне на секунду стало не по себе, хотя цифры я знал. Цепь не легла. Цепь шла.

Пули шли над головами своих и уходили туда, куда им было положено.

— Пар, — доложил Рахим. Это слово он выучил неделю назад и с тех пор говорил его с тем же видом, с каким говорил «булькает».

— Вижу.

Цепь дошла до середины склона. Потом выше. Точка на гребне ожила ещё раз, коротко, и я придавил её снова. Калужский лежал рядом с трубой и считал вслух расстояние, как штурман:

— Триста пятьдесят до траншеи… Триста… Двести пятьдесят…

Зелёная ракета ушла в небо над проплешиной, почти точно там, где мы договаривались.

— Переношу!

Я довернул влево, на край гребня, где мог подойти немецкий резерв. Клюев так же ушёл вправо. Над пехотой теперь ничего не летело, и она это почувствовала: поднялась в полный рост и кинулась вверх, к проволоке. Проволоку прошли через проходы, которые артиллерия успела сделать за свои лишние десять минут. Потом цепь перевалила через бруствер, и на гребне началось то, куда пулемёт уже не лезет.

Первая рота взяла траншею.

Со склона не донеслось ни звука, но по тому, как стихла стрельба наверху, было понятно, что траншея наша. Потерь на подъёме было мало. Я их видел отсюда: четыре человека, может быть, пять, остались лежать на лугу. В первый раз на том же лугу их осталось почти сорок.

— Работает, — выдохнул Калужский.

Он не удержался и выдал это с таким видом, как будто сам нажимал на гашетку.

— Работает, — согласился я. — Твоя геометрия.

Удержать гребень не получилось.

Немцы отошли на обратный скат, в блиндажи, которые мы не видели и не могли видеть ни с какого бугра. Через полчаса они вернулись — не в лоб, а с флангов, по ходам сообщения, которые шли от обратного ската к траншее. Их миномёты накрыли гребень так плотно, что вся высота на несколько минут пропала в дыму. Когда дым сошёл, стало видно, что первая рота отходит.

Отходила она правильно, перебежками, прикрывая друг друга. Но отходила.

Через головы теперь стрелять было нельзя: наша пехота шла прямо на нас, по той же линии, по которой шёл мой огонь. Я перенёс огонь на края гребня, туда, где немцы выходили из ходов сообщения, и держал их там, пока рота не скатилась вниз по лугу. Клюев бил по другому краю. Недбайло со своего бугра гасил всё, что пыталось спуститься следом.

Старлея вынесли на плащ-палатке. Он был в сознании и что-то хрипел санитарам, которые его несли. Что именно — не разобрать: голос у него к этому времени пропал совсем. Ракетница так и торчала у него за ремнём.

Я подошёл, когда плащ-палатку опустили у опушки. Он узнал меня и попробовал что-то сказать. Я наклонился.

— Работало, — выдавил он шёпотом. — Ваше. Работало.

— Работало, товарищ старший лейтенант.

— Жалко.

Больше он ничего сказать не смог, и его унесли. Ракетницу я аккуратно забрал, пока санитары перекладывали его на подводу.

Третью атаку назначили на следующий день.

Векшин принёс приказ вечером. Выглядел он при этом так, будто нёс его на спине от самого штаба дивизии. Он молча положил бумагу на ящик, посмотрел на неё и сел рядом.

— Завтра. В шесть. Та же задача.

Во взводе стало тихо. Все смотрели на Векшина. Потом, не сговариваясь, на меня.

Тишину нарушил Рахим. Он сидел у пулемёта, протирал замок и всё время, пока говорил Векшин, слушал очень внимательно. Слов он понимал немного, но кое-что уже понимал. Например, «завтра» и «та же задача». Он посмотрел на Векшина, потом на высоту, потом снова на Векшина.

— Ещё? — спросил он.

Это было его новое слово. Выучил он его в первой атаке, когда я кричал ему «ещё ленту», и до сих пор употреблял строго по делу, про патроны. Сейчас он употребил его про всю войну сразу, и лучше никто бы не сказал.

Шилов фыркнул первым. За ним Клюев. Через минуту смеялся весь взвод, даже Векшин отвернулся и закашлялся в кулак. Рахим смотрел на нас с достоинством человека, который сказал правду и не понимает, что в ней смешного.

— Ещё, Рахим, — подтвердил я, когда смог. — Ещё один раз.

— Три раза сватаемся, — подвёл итог Шилов. — Тёща, а не высота.

Между атаками была передышка, и взвод жил, как умел.

Ночью Степаныч подвёз кухню почти к самому исходному, по лощине, под носом у немецких миномётов. Каша была горячая, как у нас было заведено при Степаныче, хоть бы и в двухстах метрах от передовой. Абонент ходила от кухни к нашему бугру и обратно с записками в капсуле: кто сколько порций, кому добавку. Один раз немецкий миномёт положил мину метрах в тридцати от неё. Она легла, переждала, потом встала и пошла дальше, как будто ничего не случилось. Только маршрут сменила, чтобы не повторяться.

— Умная, — оценил Клюев. — Перекатами ходит.

— У нас все перекатами ходят, — Шилов протянул ему котелок. — Даже собака. Даже кухня.

Пыжов за передышку исписал свою дощечку с обеих сторон и попросил у Шилова вторую. Шилов выдал без торговли, что само по себе говорило о многом.

— Чего записываешь-то? — поинтересовался я.

— Как через головы стреляли. — Пыжов показал дощечку.

Там кривыми буквами было нацарапано: «Пуля идёт сверху. Главное не вставать. Калужский считал».

— Потом дома расскажу. А то не поверят.

— Про Калужского можешь не писать. Калужский сам кому хочешь расскажет.

Калужский сидел неподалёку и делал вид, что не слышит. Но я видел, что он доволен, и видел, что он снова достал карту и смотрит на свой чертёж на обороте. Так смотрят на первую работу, которая получилась.

Я однажды чуть не рассказал ему. Про Ушаково, про лейтенанта, про точку, точку, точку и дугу на обороте такой же карты. Уже открыл рот. Потом подумал и закрыл. Ему не нужно было знать, что он повторил чужую работу. Пусть думает, что это его. Тем более что это было правдой: посчитал-то он сам.

— Товарищ сержант, — спросил он вдруг, не поднимая головы. — А вас кто этому научил? Через головы?

— Лейтенант один.

— Какой?

— Учитель географии.

Третья атака пошла с половиной батальона.

Пополнения за эти дни не пришло, и первая рота, которой теперь командовал молоденький младший лейтенант, была по численности ближе к взводу. Артподготовку дали короче, чем во второй раз. Немцы, судя по всему, это тоже заметили.

Мы отработали так же, как в прошлый раз. Через головы, по четвёртой точке, с переносом огня по зелёной ракете. Ракету на этот раз дал младший лейтенант — я ему выдал. Он держал её так, как держат вещь, в которой не уверены, но выстрелил ровно там, где надо.