Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 10

Околоточный медленно, будто у него переломились берцовые кости, осел на колени прямо в соленую дорожную жижу. Каракулевая шапка слетела с головы в снег.

— Батюшка… — засипел он, не веря собственным глазам, и со всего маху ударил челом о мерзлый булыжник. — Государь… Петр Алексеевич… Заступник… Воскрес!..

Вокруг заглохшей машины, преодолевая страх, мгновенно сгустилась толпа. Извозчики, курсистки с муфтами, мастеровые Путиловского завода в замасленных ватниках, солдаты с забинтованными культями из лазарета при Елисеевском пассаже.

— Кто это? Царь?

— Да нешто царь такой бывает? Николай-то хлипкий!

— Это же Он! Со столпа сошел! Петр! Который Первый!

— Государь вернулся! За правду заступиться!

Женщина в драном пуховом платке вдруг взвыла бабьим, истошным голосом, упала ничком в жижу и поползла к колесам «Делоне-Бельвиля», целуя заляпанные грязью брызговики:

— Батюшка! Заступник сиротский! Хлеба нет, немцы душат, министры Русь продали!..

Следом за ней рухнули раненые фронтовики. Солдаты — георгиевские кавалеры, пережившие австрийский шрапнельный ад, — рыдали в голос, вытягивая культи и забинтованные руки к своему кумиру.

Петр шагнул на мостовую, возвышаясь над толпой. Он оглядел эти худые, серые, измученные войной лица. Почуял знакомый, страшный дух народного отчаяния — тот самый, что предвещал в его юности стрелецкие бунты и пожары.

— Встать! — рявкнул он во всю силу своих легких.

Голос его прокатился над Невским, ударив в зеркальные витрины магазинов.

— Не псы передо мной — народ мой! На колени не падать! Пока я дышу — стоять прямо!

Толпа ответила единым, сокрушительным, стотысячным воплем надежды и исступленного восторга. Весть о том, что Истинный Государь явился на Невском проспекте, покатилась по столице быстрее любого электрического телеграфа, взламывая гарнизонные казармы, заводские стачки и великокняжеские гостиные.

Интерлюдия XXIV века: Институт темпоральных исследований «Хронос».

— Стой… Погоди. Не трогай рубильник! — Лиам с силой вцепился в плечо Максима, едва тот занес руку над аварийным тумблером ручного перехода. — Смотри на квантовую матрицу! Смотри на уравнения, идиот!

Максим замер, часто и сипло дыша. На виске у него пульсировала вздувшаяся синяя жилка.

Голографический куб в центре зала больше не полыхал алым пожаром катастрофы. Багровые аварийные сполохи вдруг мягко осели, сменившись ровным, густым сапфировым свечением. Линии вероятностей — тысячи тончайших мерцающих нитей, протянувшихся сквозь века, — перестали хаотично рваться. На глазах у онемевших операторов они закручивались в тугую, идеальную, фрактальную спираль.

КОЭФФИЦИЕНТ ТЕМПОРАЛЬНОГО РЕЗОНАНСА: 1,000.

СТАТУС: САМОЗАМЫКАНИЕ КАУЗАЛЬНОГО ВЕКТОРА.

ТОПОЛОГИЯ: ПРИНЦИП САМОСОГЛАСОВАННОСТИ НОВИКОВА.

— Мы… мы ничего не разрушили? — прошептал Максим, не веря собственным глазам. — Где волна стирания? Почему нас не распылило?

— Потому что нас и не могло распылить, — Лиам нервно, на грани истерики рассмеялся, отирая со лба холодный пот и бессильно сползая по спинке кресла. — Боже, какие же мы с тобой кретины… Мы не взломали историю. Мы ее запустили. Наш мир, наш Институт, эта лаборатория, вся наша цивилизация двадцать четвертого века — она, оказывается, никогда не происходила из той ветки, где была Февральская революция и расстрел в подвале Ипатьевского дома! Та ветка была лишь фантомным предком или близкой, параллельной!

Максим медленно повернул голову к терминалу:

— Ты хочешь сказать…

— Наш мир родился потому, что Петр вынырнул в проруби у Зимнего дворца! — Лиам ткнул пальцем в переливающийся узел хронопотока. — Причинно-следственная петля замкнулась. Сначала мы выдергиваем его из точки смерти в январе тысяча семьсот двадцать пятого и швыряем в тысяча девятьсот пятнадцатый год. Там он ломает ход Первой мировой, перекраивает карту Европы…

Максим шумно выдохнул, чувствуя, как ватные ноги отказываются держать тело. Он обессиленно оперся о полированную консоль и переключил оптический визор хроноскопа на максимальное разрешение.

— Ладно… С онтологией разобрались. Но если он должен перекроить век… почему хронодинамику в точке прямого наблюдения сейчас так лихорадит?

Оба оператора склонились над экраном тактического визора.

Голографическая проекция перенесла их под своды Зимнего дворца. Шел девятый час вечера 20 января 1915 года. 7 января по старому стилю…

«Делоне-Бельвиль», перемазанный петроградской снежной кашей и копотью, только что влетел во внутренний двор под охрану гвардейцев. Из открытого экипажа, тяжело спрыгнув на гранитные плиты, шагнул Петр. Вокруг него клубился пар. Он сорвал офицерское пальто, отбросив его адъютанту, и широкими шагами устремился по парадной лестнице вверх.

В глазах его все еще горел триумф бешеной езды по Невскому, рев толпы, пьянящий запах бензина и пороха. Он на ходу хрипло выкрикивал приказы бежавшим следом чиновникам:

— Заводы… Сестрорецкий, Обуховский… Все станки на трехсменную работу! Кто посмеет стачку объявить — в кандалы и на рытье окопов! Завтра на рассвете мне чертежи пулеметов… всех до единого…

И вдруг исполин осекся.

Звук его голоса захлебнулся, перейдя в страшный, звериный клекот. Петр замер посреди мраморной площадки у входа в фельдмаршальский зал. Правая рука его, сжимавшая дубовую трость, судорожно разжалась — латунный набалдашник с гулким, похоронным звоном застучал по ступеням.

Петр согнулся пополам. Обеими руками он вцепился в низ живота, будто туда загнали раскаленный штык. Лицо его, секунду назад пылавшее лихорадочным морозным румянцем, в мгновение ока сделалось землисто-серым, мертвенным. Крупные капли липкого, холодного пота брызнули на лоб.

— А-а-а-хр-р… — вырвался из его горла хриплый стон, полный нечеловеческой, раздирающей муки.

Ноги-ходули подломились в коленях, и двухметровое тело рухнуло на полированный паркет, содрогаясь в конвульсиях. Гнойное воспаление шейки мочевого пузыря, острая задержка мочи и сокрушительный приступ уретральной лихорадки — та самая болезнь, от которой он корчился в Зимнем дворце Петра Великого сто девяносто лет назад, — настигла его здесь, в двадцатом веке, не спросив разрешения у времени.

— Государь! — раздался испуганный крик.

Из боковых дверей выскочил Николай II в сопровождении свиты. Царь подбежал к распростертому на полу предку, упал на одно колено. В глазах Николая метались ужас, растерянность и… едва уловимая, потаенная вспышка облегчения.

«Он умирает, — читалось на застывшем, бледном лице последнего императора, смотревшего на пену, выступившую на синеющих губах титана. — Сам. Без греха, без казачьих пуль, без измены присяге. Господь забирает его обратно… Медицина бессильна. Двести лет назад его не спасли — не спасут и сейчас».

Николай поднял голову и бросил дежурному флигель-адъютанту — внешне взволнованно, но с тайной надеждой на неминуемый конец:

— Боткина… Немедля зовите лейб-медика Боткина! Живее!

В лаборатории двадцать четвертого века Лиам от ужаса зажал рот ладонями:

— Нет… Нет! Он же сейчас сгорит от сепсиса и уремии! Если он умрет сегодня вечером — петля лопнет! История откатится назад!

— Смотри дальше! — крикнул Максим, увеличивая резкость проекции. — Смотри на двери!

В зал, путаясь в полах расстегнутого сюртука, тяжело дыша, влетел профессор Боткин. Лейб-медик опустился на колени рядом с хрипящим гигантом, сорвал перчатки, приложил ухо к ледяной груди Петра, затем точными, жесткими движениями ощупал вздувшийся, твердый как камень низ живота исполина.

Лицо Боткина побелело, но в глазах не было растерянности — в них вспыхнула ярость военного врача, привыкшего вытаскивать безнадежных с того света.

Николай подошел ближе, тихо, с затаенной печалью произнеся:

— Евгений Сергеевич… Мы бессильны против воли Господней? Ему уже не помочь?..

Боткин резко, почти дерзко вскинул голову на царя, позабыв о придворном этикете: