Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 9

Николай II стоял у белого камина, уронив лоб на мраморную полку. В руке он сжимал хрустальный лафитник с темным коньяком — неслыханное для него дело в спальне супруги.

— Аликс, замолчи, — тихо произнес он.

Императрица осеклась. За двадцать лет совместной жизни Николай ни разу не говорил с ней таким тоном — тупым, вымороженным, лишенным малейшей теплоты.

— Что ты сказал?.. Ники, я…

— Я сказал: замолчи, — царь медленно повернулся. Лицо его постарело на десять лет. — Боткин лично исследовал его. Профессора сличали приметы. Это он, Аликс. Не морок. Не немецкий шпион. Это Петр Алексеевич. Сам. Лично. Он узнал свои вещи из нескольких похожих, сработанных в позднейшие времена. Черновики, им исписанные, сличили с оригиналами двухсотлетней давности… Аликс, это его почерк. Собственный.

— Тогда он порождение преисподней! — вскричала она, срывая с плеч соболью накидку и бросаясь к ногам мужа. Императрица схватила полы мужниного походного чекменя, целуя сукно мокрыми от слез губами. — Прикажи казакам! Ты царь! Ты помазанник! Один выстрел в затылок… на лестнице, во сне… во имя спасения сына! Во имя Церкви!

Николай посмотрел на жену сверху вниз. В его кротких серых глазах не было гнева. Там плескалась бездонная, леденящая горечь.

— Приказать казакам? — он издал сухой, ломкий смешок. — Аликс, ты лежала без памяти. Ты не видела, ЧТО творилось на невском льду. А я видел. Преображенцы пятились, падая на колени в сугробы. Офицеры полков, седые ветераны, плакали, как гимназистки. Если я завтра выйду перед строем и скомандую: «Стреляйте в Петра Первого», знаешь, что будет?

Александра замерла, глядя на него расширенными, черными зрачками.

— Они свяжут меня, — глухо сказал Николай. — Они скрутят мне руки веревками, отведут к нему, поклонятся и скажут: «Суди, батюшка-царь, изменников, погубивших Россию». Армия никогда не принадлежала мне до конца, Аликс. Она повиновалась уставу, но ее темная душа живет в Полтаве, в Бородино, в Кунерсдорфе, в легендах о Царе-плотнике. Для мужика в шинели он — бог. Свирепый, матерный, живой бог, который самолично ворочает бревна и не боится чужой крови.

Царь опустился на колени рядом с женой, взял ее за холодные, трясущиеся запястья и посмотрел прямо в безумные глаза:

— Пойдем против него — потеряем все за сутки. Или того меньше. Не трон — жизнь. Жизнь Алексея, девочек — все смоет бунтом. Единственный выход — покориться. Делать вид, что мы чтим волю Основателя. Учиться у него. И… ждать.

— Чего ждать, Ники? — прошептала Александра в ужасе.

— Того, что он снова умрет, — страшно и спокойно выдохнул Николай. — Он смертен, Аликс. Его плоть пожирает та же болезнь, что сгубила его сто девяносто лет назад. Я слышал его хрипы. Я видел, как он сжимает зубы от рези в паху. Он сгорит. Через месяц, через полгода… железо сотрется. Но пока он жив — мы будем молчать и терпеть.

Часть IV. Петр и прогресс

Петр сбежал из Зимнего дворца через кухню.

Караул из шести отборных кавалергардов, приставленный охранять «апартаменты высокого гостя», был обнаружен офицером связи в глубоком оцепенении: четверо спали мертвым сном под лавками, упившись чистейшим спиртом, который Петр вытребовал из аптекарских запасов под видом «противоядия от простуды», а двое испуганно молились в углу, боясь признаться, что исполин просто отшвырнул их в сугроб и ушел через разгрузочный пандус для провизии.

На великане было черное офицерское пальто флотского ведомства с золотыми якорями на пуговицах — узкое даже для него, отчего швы трещали при каждом взмахе рук, — вязаный шарф и широкополая войлочная шляпа, надвинутая на самые брови.

Выйдя на набережную, Петр замер.

У чугунных ворот гаража фыркал, дрожа полированным темно-синим кузовом, тяжелый шестицилиндровый ландоле марки «Делоне-Бельвиль» — гордость императорского парка. Французский шофер Адольф Кегресс, щеголеватый, в кожаной куртке и крагах, любовно натирал замшей латунную корону радиатора.

Петр подошел неслышно, с кошачьей ловкостью хищника.

— Что за самодвиг? — внезапно прогремело над ухом француза.

Кегресс вздрогнул, выронил тряпку и медленно запрокинул голову. Над ним возвышалась двухметровая гора с горящими, на выкате, круглыми глазами и торчащими щеткой черными усами.

— Mon Dieu… Ваше… — Кегресс онемел, узнав облик, о котором вторые сутки шептал весь город.

— Железо? — Петр с силой саданул кулаком по полированному капоту. Капот глухо загудел. — Без коня идет? Откуда тяга? Покажи нутро!

— Он двигается от мотор, Ваше Величество, — начал приходить в себя шофер. — Однако… Ваше Величество!

Не дожидаясь ответа, Петр вцепился пальцами в латунную защелку, безошибочным чутьем инженера угадав, где надо открывать, и рванул капот вверх. Металл жалобно взвизгнул, заклепки вылетели.

Перед взором Петра предстал ряд шлифованных блоков, блестящие медные трубки, никелированные свечи, провода в лакированной шелковой оплетке и мерно крутящийся ремень вентилятора.

Лицо великана мгновенно изменилось. Исчезла маска яростного монарха. Перед автомобилем стоял подмастерье с Саардамской верфи, в глазах которого вспыхнул первобытный, неутолимый восторг познания.

— Мо-тор… — хрипло выговорил он, смакуя новое слово, подсмотренное ночью в техническом словаре. — Внутреннее горение? В цилиндрах огонь?

Он без тени страха сунул голую руку прямо к вращающемуся шкиву. Кегресс вскрикнул, но Петр уже отдернул пальцы, густо перемазанные черной, горячей машинной смазкой. Он поднес ладонь к лицу, шумно втянул ноздрями запах керосина и горелого масла — и вдруг захохотал, раскатисто, дико, хлопая себя по бедрам:

— Добре! Зелье отменное! Не конским навозом несет — железом каленым! Садись за руль, иноземец! Гони!

— Куда, Sire?.. — залопотал француз, на подгибающихся ногах влезая на шоферское место.

— Вперед гони! Вдоль парадиза моего! Во весь дух!

Петр поначалу примерился влезть в салон, но затем махнул рукой и, выругавшись по-голландски, рухнул на кожаное сиденье рядом с Кегрессом, продавив пружины до упора.

«Делоне-Бельвиль» взревел всеми цилиндрами, дернулся и, взметнув из-под цепей задних колес снежную кашу, вылетел из-под арки Главного штаба на Морскую.

Морозный вихрь с размаху хлестнул в лицо. Петр сорвал шляпу, подставив ветру растрепанные волосы. Скорость пьянила его почище анисовой водки. Он высунулся вбок, уперевшись ногой в подножку авто и держась руками за стойку, и заорал в темнеющее небо, перекрывая рев шестидесятисильного мотора:

— Гляди! Гляди, сукин сын, как чешет! Быстрее птицы! Быстрее шведского ядра!

Кегресс в ужасе жал на резиновую грушу клаксона. Медный рожок выл, как раненый зверь. Лошади редких извозчиков шарахались в сугробы, опрокидывая сани; запоздалые прохожие вжимались в гранитные цоколи доходных домов.

На перекрестке Невского и Владимирского тяжелую машину занесло на трамвайной колее. Шофер бешено выкрутил руль, шины с визгом взрезали наст, но двигатель захлебнулся, чихнул и намертво заглох прямо посреди путей.

— Чего встал? — рявкнул Петр, ударив кулачищем по приборной доске. — Поддай жару!

— Свечи… свечи залило, mesquin… — Кегресс задыхался, в панике дергая манетку зажигания.

Но завести мотор они не успели. От угла Знаменской площади, разметая сугробы начищенными штиблетами, к машине уже рысил бравый околоточный надзиратель с окладистой фельдфебельской бородой, на ходу доставая свисток. Но «Делоне-Бельвилль» в Петрограде был всего один. И все положенные в случаях с лихачами слова застыли у околоточного в горле. Свисток выпал из его онемевших пальцев и звякнул о рельс.

На переднем сиденье экипажа сидел Медный всадник. Во плоти. В распахнутом офицерском пальто, с лицом, перемазанным черным мазутом, с взъерошенными усами и глазами, прожигавшими насквозь, как раскаленные шомпола.

— Чей будешь, служивый? — прогремел исполин, вставая на ноги и нависая над полицейским. — Какого полка? Отчего мундир синий? Где кафтаны зеленые?