Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 14

Петр лежал, уткнувшись лицом в подушку, пока приступ раздирающей боли внизу живота не утих. Затем он медленно повернул голову. Его круглые, налитые кровью глаза уставились не на лицо поручика, а на его правую руку, неподвижно лежавшую на колене.

Царь протянул палец и ткнул им в предплечье Воронова.

— Это что? — голос Петра звучал глухо, с хрипом, но в нем уже не было слепой злобы. Прорезалось въедливое, жадное любопытство мастера. — Отсохла?

— Перебита, Ваше Величество, — ровно ответил поручик, не отводя взгляда. — Под Лодзью. Тяжелым суком при артобстреле ударило, нервное сплетение в плече разорвано. Срослась, да пальцы не слушаются.

Петр протянул свою тяжелую ладонь, бесцеремонно сжал кисть Воронова и с силой вывернул сустав.

Поручик даже не дрогнул.

— Не чуешь?

— Никак нет. Хоть колите, хоть пилите. Деревяшка.

Петр отпустил руку, и та безвольно упала на шерстяное одеяло. Царь с кряхтением подтянул под спину валик подушки, сел ровнее, привалившись затылком к стене, и смерил офицера пристальным, тяжелым взглядом.

Воронов стоял перед ним прямо — насколько позволяло перекошенное ранением плечо. Худой, скуластый, с ясными серыми глазами, в которых не было ни придворного страха, ни холопьего умиления. Только спокойная усталость человека, выбравшегося из преисподней живым.

— Офицер? — спросил Петр.

— Лейб-гвардии Семеновского полка поручик Воронов, Андрей Николаевич.

При слове «Семеновского» лицо исполина изменилось.

Брови взметнулись вверх, на скулах выступили багровые пятна, а во взгляде мелькнуло странное, ревнивое тепло:

— Семеновец… — выговорил царь, и голос его дрогнул. — Потешный… Мой полк. С Кожуховского похода… Под Нарвой насмерть стояли, с позиций не сошли… А ты чего здесь? Отчего не с батальоном?

— Пулеметную команду водил, государь, — отчеканил поручик. — Снарядов не подвезли. Патронов не хватило. Из двухсот человек тридцать осталось. Меня суком прибило, а комиссия профессора Федорова списала вчистую. Не годен к строевой.

Петр нахмурился, впиваясь взглядом в худое, обветренное лицо поручика. В его круглых зрачках промелькнуло что-то тяжелое, застарелое — память о сотнях таких же раненых, искалеченных солдат, которых он самолично латал в походных лазаретах под Полтавой и Гангутом.

— «Не годен»… — передразнил царь с едкой усмешкой, но без прежней ярости. — Голову с плеч не снесло? Глаза видят? Язык во рту ворочается? Стало быть, годен. Для дела годен. Для службы. В России людей без дела оставлять — грех и разор.

Он снова поморщился, осторожно положив широкую мозолистую ладонь на марлевый компресс на животе. Боль под скобками еще тлела, но в ней уже не было той удушающей, смертной отравы, что жгла его нутро все последние недели. Дышалось непривычно легко. В теле просыпалась первобытная, нерастраченная мощь.

— Снарядов, говоришь, не подвезли? — голос царя вдруг стал тихим, и от этой тишины Воронову сделалось холоднее, чем в сырых окопах под Бзурой. — Патронов пожалели? Кто интендант? Кто воевода на том рубеже?

— Великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий, Ваше Величество, — ровно отозвался поручик. — А военный министр — генерал от кавалерии Сухомлинов.

— Великий князь да генерал от кобыльих хвостов… — процедил Петр сквозь зубы. Судорога снова дернула его щеку, усы взъерошились. — Пушки без зелья на позициях бросать! Гвардию под убой гнать без дроби! Да за такое при мне у Адмиралтейства на глаголь вешали без суда и исповеди! Ремни из хребтов драли!

В коридоре послышался быстрый, дробный стук шагов.

В распахнутые двери палаты влетел профессор Федоров. Белый халат лейб-хирурга был расстегнут, золотые очки съехали на кончик прямого носа, а в руках он держал никелированный лоток со шприцем и склянками. За его спиной маячили перепуганная сестра милосердия и два жандармских офицера с бледными лицами.

— Государь! Ради всего святого! — воскликнул Федоров, на ходу оценивая обстановку цепким профессиональным взглядом. — В постель! Немедленно! Дренаж сместился!

Петр медленно повернул голову к доктору. Взгляд самодержца потяжелел так, что жандармы в дверях невольно вытянулись во фрунт, вжав головы в плечи.

— Не каркай, коновал, — оборвал царь, но руку от живота не убрал. — Жив я. Твоими молитвами да железом. Камни из меня знатно выгреб, за то хвалю. Топорная работа, да крепкая. Жалую тебя чином тайного советника… коли в твоем госпитале чины жалуют.

Федоров даже бровью не повел. Подойдя вплотную, он мягко, но непреклонно взял гиганта за запястье, нащупывая пульс.

— Тайных советников у нас и без меня в избытке, Ваше Величество. Мне потребно, чтобы мой пациент не скончался от вторичного кровотечения в палате первого разряда. Ложитесь на спину. Поручик Воронов, помогите. С левой стороны.

Воронов молча шагнул вперед, подставив здоровое плечо. Вдвоем с профессором они уложили исполина на простыни. Петр тяжело, натужно выдохнул, заскрежетал зубами, когда Федоров ловкими, уверенными пальцами поправил сместившуюся резиновую трубку и прижал свежую марлю с раствором сулемы к сочащемуся шву.

— Больно? — спросил хирург.

— Щекотно, — огрызнулся Петр, но веки прикрыл. На лбу его снова выступили крупные капли пота. — Не баба… стерплю.

Федоров наложил тугую повязку, снял очки, вытер их полой халата и повернулся к дверям:

— Сестра, принесите камфару и крепкий чай. Господа жандармы — за дверь. На пятьдесят шагов от флигеля, и чтоб ни одна живая душа сюда не сунулась без моей личной записки.

Жандармы, отдав честь, торопливо попятились, бесшумно прикрыв за собой тяжелые дубовые створки. В палате остались четверо: царь, лейб-хирург, поручик и глухая петроградская пурга за двойными стеклами.

Петр полежал с минуту неподвижно, восстанавливая дыхание. Затем открыл глаза — ясные, цепкие, лихорадочно блестящие.

— Федоров.

— Слушаю, государь.

— Сколько лежмя лежать назначил? — голос царя звучал хрипло, но в нем уже звенела прежняя, не терпящая проволочек воля. — Доколе меня в этих простынях мариновать станешь? Говори без уверток.

— При самом благоприятном исходе, Ваше Величество — две недели, — сдержанно, но твердо ответил лейб-хирург. — Строжайший постельный режим. Рана глубокая, мышцы рассечены, стенка пузыря только-только схвачена швами. Малейшее резкое движение — и получим внутреннее кровотечение или перитонит. А этого ваше сердце может и не перенести. Покой, покой и еще раз покой.

— Две недели? — Петр скривил губы в насмешливой гримасе, и бровь его дернулась вверх. — Ишь, чего удумал, коновал! Я тебе не девка на выданье, чтоб в перинах валяться да бока отлеживать. Десяти дней хватит. Через десять дней на ноги встану.

— Государь, медицина двадцатого века требует…

— Медицина твоя добра, за то хвалю, железом владеешь справно, — оборвал царь, махнув тяжелой ладонью. — Но срок я назвал. Десять суток. Сделай так, чтоб мясо срослось, а уж за дух мой не бойся — покрепче твоего будет. Ступай пока. Да вели караулу у дверей глотки не драть, не на плацу.

Федоров помедлил, вглядываясь в лицо гиганта сквозь золотые стекла очков. Поняв, что спорить сейчас бессмысленно и даже вредно для больного, профессор лишь сухо наклонил голову:

— Слушаюсь. Пришлю сестру с питьем через полчаса. Поручик Воронов, прошу вас остаться здесь. Наблюдайте. При малейшей бледности или стоне — звоните в колокольчик.

Хирург неслышно вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В палате стало тихо — лишь за двойными рамами глухо завывала петроградская февральская метель, швыряя в стекло горсти мерзлой крупы, да мерно тикали настенные круглые часы в латунном корпусе.

Петр перевел тяжелый, воспаленный взгляд на поручика. Тот продолжал стоять у кровати — прямой, подтянутый, неловко прижимая искалеченную руку к груди здоровой левой. В серых глазах семеновца не было ни подобострастия, ни суеверного ужаса. Было лишь глубокое, выдержанное солдатом понимание чужой боли.