Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 15

— Чего столбом застыл? — негромко, уже без прежнего лающего рыка спросил Петр. — Сядь. Вон то кресло волоки.

Воронов молча подцепил здоровой рукой тяжелое кожаное кресло, пододвинул его вплотную к изголовью койки и сел, расправив плечи.

Царь долго разглядывал офицера. Взгляд его скользил по выцветшему сукну лазаретного белья, по острому кадыку, по темным теням под глазами — следам окопной бессонницы, которую Петр знал слишком хорошо. Сам десятки ночей провел на сырой земле у костров, слушая, как стонут раненые под Нарвой и Лесной.

— Семеновец, значит… — уже тише, почти задумчиво проговорил царь. Он пошевелил пальцами на одеяле, словно ощупывая невидимую рукоять палаша. — Помнишь, выходит, корень? Не забыли полк?

— Грех забыть, Ваше Величество, — ровно ответил Воронов. — В офицерском собрании портреты ваши в полный рост. На знаменах — ленты за два века побед. От Кожухова до нынешней кампании.

Петр усмехнулся — горько, одними уголками потрескавшихся губ:

— «Побед»… А сам сидишь перебитый. В двадцать с лишком лет плеть вместо десницы. Пулеметная команда, говоришь? Что за штука такая — пулемет? Слыхал я сквозь бред, доктора толковали, да толком не уразумел. Картечный заряд по-нашему?

— Нет, государь, куда страшнее, — Воронов чуть оживился, заговорил сухо, как привык докладывать в штабе батальона. — Механический станок системы Хайрема Максима. Стреляет со скоростью шестьсот пуль в минуту. Автоматика работает за счет отдачи ствола. Водяное охлаждение в кожухе. Покуда ленту подаешь да гашетку жмешь — косит все живое на полторы версты. Рота на пулемет выйдет — за две минуты ляжет ковром. Ни единой душе не подняться.

Петр слушал не шевелясь. Его темные глаза жадно расширились — так загорался он когда-то в Голландии, когда тамошние плотники показывали ему новый способ крепления бимсов к шпангоутам. Природный инженерный ум вспыхнул мгновенно, отодвигая немощь плоти.

— Шестьсот в минуту?.. — прошептал он, и пальцы его сжались. — С одного ствола? Без порохового дыма на полверсты кругом?

— Порох бездымный, Ваше Величество. Пироксилиновый. От него только марево дрожит над бруствером.

— И за счет своего же удара затвор ходит? Сам гильзу вон, сам патрон из ленты в патронник?

— Так точно. Зубчатый барабан и замок с кривошипом. Механика безупречная, если зазоры чисты, и вода в кожухе не выкипела.

— Ай да немцы… — с невольным восхищением выдохнул царь. Но тут же нахмурился, впиваясь в Воронова: — Так коли у тебя такая адская машина в руках была — чего ж ты людей положил? Чего роту не сберег?

Воронов не отвел взгляда. Лицо поручика застыло, челюсти сжались так, что под кожей обозначились желваки.

— Патронов не было, государь. По две ленты на ствол в сутки. Немцы нас двенадцать часов кряду тяжелым калибром месили — земля кипела, окопы в могилы осыпались. А потом цепями пошли. Густо, в рост. Мы первые ленты расстреляли — стволы раскалились, кожухи парят. А дальше — тишина. В подсумках шаром покати. Телеграфируем в штаб дивизии: «Дайте патронов, держим мост». А оттуда ответ: «Экономьте припасы, подвоза не будет, склады пусты». Вот и вся механика. Брали винтовки за стволы — и врукопашную. Против штыка с гранатой.

Петр молчал. Он медленно откинулся назад на подушку, тяжело дыша через нос. Маска свирепого, громоподобного монарха, привыкшего крушить все вокруг дубинкой, вдруг начала трескаться. Воронов увидел, как дрогнули веки исполина. В глубине этих страшных глаз плеснуло не бешенство — там открылась бездонная, вековая усталость человека, который слишком хорошо знал проклятую беду, о которой говорил поручик.

— «Подвоза не будет»… — тихо, с глухой яростной скорбью повторил Петр. В голосе его не было крика — была лишь стылая горечь. — Знакомо. Господи Боже мой, как знакомо… Под Прутом, в одиннадцатом году, турки нас в кольцо взяли. Жара, воды нет, сухари червивые, пороха на три залпа осталось. Вместо подмоги — орава голодных оборванцев с луками да стрелами… А в тылу — сенаторы ручки белые греют. Шереметев плачет, Меншиков обозы делит, а кругом степь да янычары…

Царь прикрыл глаза. Лицо его осунулось, сделалось серым, как мокрый холст.

Перед мысленным взором Воронова на миг исчез полубог с медного коня. Остался старый, израненный солдат. Человек, которого всю жизнь окружали воры, льстецы и двуличные люди. Тот самый Петр, которого под конец дней предали самые близкие, растоптав последние крохи человеческого тепла в его и без того промерзшей душе.

Он ведь умирал тогда в страшном, ледяном одиночестве. Вокруг шептались временщики, деля власть у еще дышащего тела, а он глядел в балдахин над смертным одром и знал: дело его повисло на волоске.

И вот теперь — проснулся здесь. Почти через двести лет. А болезнь та же.

— Значит, и ныне воруют? — спросил Петр, не открывая глаз.

— Не то, чтобы воруют, государь… — Воронов вздохнул, подбирая слова. — Хуже. Беспечность. Канцелярщина. На заводах снаряды заказывают частникам, те дерут втридорога и сроки срывают. Генералы в штабах по старинке воюют, маневрами и парадами мыслят. Думают, раз солдат русский терпелив — он и голыми руками немца заломает. А немец — он машиной давит. Заводом. Фабрикой.

Петр открыл глаза. В них уже не было сумасшедшего блеска горячки. Был ясный, холодный, бритвенно-острый ум государственного человека.

— Война заводов… — медленно произнес царь. — Не полков — мануфактур. Кто больше чугуна выльет да пороху сварит, тот и верх возьмет. Так?

— Так точно, Ваше Величество. В точности так.

Петр повернул голову и внимательно, долго посмотрел на Воронова. Теперь он смотрел на поручика не как самодержец на безымянную пешку, а как старый капитан смотрит на толкового мичмана, с которым вместе хлебнул соленой воды.

— Грамотен ты, Андрей. Где учился?

— В Пажеском Его Величества корпусе, государь. Затем — Офицерская стрелковая школа в Ораниенбауме.

— Языки знаешь?

— Французский свободно. Немецкий — со словарем технические статьи читаю. Артиллерию и фортификацию изучал основательно.

— Вот что, поручик, — Петр чуть приподнялся на локте, не обращая внимания на предупреждающий укол в зашитом животе. — Рука твоя высохла — это беда, да не приговор. У меня в Сенате половина с двумя руками сидели, а пользы от них всех меньше, чем от единой твоей культи, потому как в головах у них вместо мозгов труха да мокрицы. Мне башка твоя потребна.

Царь протянул свою тяжелую руку ладонью вверх:

— Будешь со мной. Не денщиком за табаком бегать. Глазами моими будешь и руками. Газеты сюда таскай. Все, какие в столице печатают — и казенные, и брехливые думские. Ведомости по заводам достань: сколько Путиловский льет, сколько Обуховский, сколько Сестрорецк винтовок дает. Карту театра войны — чтоб каждую версту с дорогами и рельсами видеть. Сумеешь достать?

Воронов на мгновение замялся:

— Достать-то сумею, государь… В штабе округа сослуживцы по полку сидят, не откажут. Но ведь… если узнают, кто требует…

Петр усмехнулся — на этот раз по-человечески тепло, с хитрецой, обнажив крепкие еще зубы:

— А ты не говори, кто. Скажи — для себя интересуешься, от лазаретной скуки. Дескать, контуженый семеновец от нечего делать в стратегию ударился. Посмеются — и дадут. А узнают… — царь сузил глаза, и в них снова сверкнула грозная тень Преображенского штыка, — пускай узнают. Николай-то в Царском сидит? Али в Ставке?

— В Царском Селе пока, Ваше Величество. Со дня на день в Могилев отбыть собирается, в Ставку.

— Ничего. Доедет до Могилева — вернется, — отрезал Петр. — Кровь романовская, да жидка стала, видать. Мягок государь. А на Руси мягкость за слабость почитают. Чуть узду отпустил — и понесла кобыла по кочкам…

Он шумно выдохнул, опустился на простыни и натянул шерстяное одеяло до подбородка. Дыхание его стало ровным, глубоким.

— Устал я, Андрей. Знобит еще немного. Дурман сей аптечный из башки не вышел.

Воронов встал, собираясь тихо удалиться, чтобы не тревожить больного.