Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 17

И в этот самый момент, когда европейские кабинеты высчитывали тоннаж стали и запасы селитры, из Петрограда раздался удар, потрясший информационное пространство начала XX века сильнее, чем выстрелы Гаврилы Принципа в Сараево.

Первые «молнии» агентств «Рейтер», «Вольф» и «Гавас» мировая пресса встретила язвительным гоготом. Британская «Таймс» 22 января (по новому стилю) вышла с передовицей: «Русские рождественские видения: мистический кризис на берегах Невы». Французская «Фигаро» рассуждала о «неизбывной славянской экзальтации, дошедшей под гнетом военных тягот до массовых галлюцинаций среди придворных кругов». Немецкая «Фоссише цайтунг» и вовсе не стеснялась в выражениях: «Варварский маскарад в Санкт-Петербурге. Царь-неудачник выпускает из балагана двойника великого предка, дабы спасти гибнущую армию от неминуемого разгрома».

Но гогот оборвался ровно через сорок восемь часов.

Сначала американское агентство «Ассошиэйтед Пресс» добыло и пустило по трансатлантическому кабелю фрагменты официального протокола освидетельствования, составленного комиссией под председательством тайного советника профессора Федорова. Сухие, беспощадные медицинские термины не оставляли места для газетной утки:

«…Рубец на ладонной поверхности левой кисти с костной мозолью пястной кости, соответствующий описанию травмы от разрыва мортирного запала при осаде Нотебурга (1702 г.); анатомическая аномалия гортанных хрящей; врожденный дефект прикуса; наконец, извлеченный в ходе экстренной литотомии конкремент оксалатного генеза весом в 42 грамма, развивавшийся в течение не менее чем полутора десятилетий в условиях специфического балтийского рациона начала XVIII века… Личность пациента идентична биологическому оригиналу на 100%».

Следом бесшумные взрывы прозвучали в тихих высоких кабинетах Европы…

…В Лондоне сэр Эдвард Грей провел экстренное совещание военного кабинета при закрытых дверях. Уинстон Черчилль, тогда еще Первый лорд Адмиралтейства, расхаживал по ковру Даунинг-стрит, нервно размахивая незажженной сигарой:

— Джентльмены, мне плевать на метафизику и чертовщину святош! Но если во главе этой гигантской, неповоротливой мужицкой массы действительно встал человек, который создал их Балтийский флот и научил медведей маршировать по-шведски — наш баланс сил летит в преисподнюю! С Николаем можно было торговаться за проливы, тем более что он в прекрасных отношениях со своим кузеном, нашим королем. Петр не станет просить Константинополь. Он просто возьмет его, а потом построит там эллинги для дредноутов!

…В Париже президент Раймон Пуанкаре в ужасе допрашивал посла Мориса Палеолога:

— Морис, это переворот? Это военная диктатура? Что пишут наши осведомители из русской Ставки?

— Господин президент, — сухо отвечал бледный Палеолог по прямому проводу, — осведомители крестятся и пьют водку. Гвардия не просто повинуется. Гвардия готова жрать мерзлую землю, если этот оживший колосс прикажет. Если он объявит себя регентом или верховным правителем — вся либеральная оппозиция в Государственной думе будет сведена на эшафот в течение суток, и народ встретит это ликованием.

…Но страшнее всего весть ударила по Берлину.

Кайзер Вильгельм II, прочитав донесение своего военного атташе, переданное через Стокгольм, пришел в состояние бешенства, сменившегося паническим приступом астмы. Романовы были его родственниками, Гольштейн-Готторпская кровь связывала династии сотнями нитей, но имя Петра Первого в доме Гогенцоллернов всегда произносили с тайным содроганием. Бранденбург помнил, как этот дикий исполин в засаленном кафтане лично инспектировал прусские арсеналы, пил пиво ведрами и смотрел на курфюрстов как на мелких приказчиков.

— Сказки! Шарлатанство! — орал кайзер на начальника Генерального штаба Фалькенгайна. — Почему мои дивизии под Лодзью топчутся на месте⁈ Разбейте их! Сметите эту архаичную орду, пока они не вообразили, будто их ведет святой!

…В Токио экстренная депеша чрезвычайного и полномочного посла барона Мотоно Итиро легла на лакированный стол премьер-министра глубокой ночью.

В малом зале резиденции Кантэй стояла ледяная, напряженная тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом шелка да мерным стуком бамбукового водотока во внутреннем саду. Граф Окума Сигэнобу, семидесятишестилетний патриарх японской политики, потерявший ногу при давнем покушении и оттого двигавшийся с величавой медлительностью, сидел неподвижно. Его сухое лицо цвета старого пергамента казалось вырезанным из самшита.

Напротив, сдерживая нервную дрожь в пальцах, стоял министр иностранных дел барон Като Такааки. На шерстяном сукне между ними белели листы расшифрованной телеграммы с красными грифами особой секретности.

— Мотоно не склонен к мистицизму, — нарушил молчание Като, поправляя круглые роговые очки. Голос министра звучал непривычно глухо. — Наш посол лично говорил с профессором Федоровым. Этот человек не актер. Это Петр Великий.

Морской министр вице-адмирал Ясиро Рокуро резко вскинул голову. В его черных глазах мелькнула тень суеверного холода, знакомого каждому моряку:

— Тот самый, что основал их флот? Создатель адмиралтейств?

— Тот самый, — негромко произнес премьер Окума. Старик медленно перевел взгляд на свиток с каллиграфией на стене. — Когда в эпоху Мэйдзи мы начинали Реставрацию, наши мыслители брали его волю за образец. Мы полагали, что Россия исчерпала дух своего первостроителя. Мы разбили их эскадры при Цусиме, оттеснили их от Порт-Артура, потому что Николай нерешителен, а среди его окружения процветают некомпетентность и предательство. Но теперь…

Окума тяжело оперся сухими ладонями о полированное дерево стола и подался вперед:

— Вы понимаете, Като-сан, что это меняет для Империи Восходящего Солнца? Мы только что предъявили Китаю «Двадцать одно требование». Мы рассчитывали, что скованная войной на западе Россия уступит нам маньчжурские концессии и Южно-Маньчжурскую дорогу за пару эшелонов с нашими винтовками «Арисака» и миллион пудов риса. Николай Александрович уступил бы. Но этот гигант…

Премьер сжал пальцы в кулак, и в глазах дряхлого старца блеснул холодный самурайский рассудок:

— Петр никогда не отдавал своего. Он вырывал земли зубами и строил крепости там, где европейские короли ожидали этого менее всего. Если этот варварский гений вылечит гниль в их интендантствах и заставит уральские заводы лить пушки день и ночь — через три года мы получим на Амуре не побежденного колосса, а вооруженного современным железом титана.

— Прикажете приостановить поставки снарядов и орудий через Владивосток? — быстро спросил военный министр Ока Итиносукэ.

— Ни в коем случае, — отрезал Окума. — Поставлять вдвое больше. Просить золотом и только золотом. Пусть этот восставший исполин истощает свои силы в схватке с кайзером до последней капли крови. И прикажите разведке в Харбине удвоить число агентов. Если великан повернет голову на Восток — Япония должна встретить его обнаженным мечом.

…Пока политики недоумевали и анализировали ситуацию, на фронте в этот самый момент творилось нечто необъяснимое для прусской военной науки.

В мерзлых, разбитых немецкими гаубицами окопах под Равкой и Бзурой новость о невском чуде передавалась из уст в уста быстрее, чем штабные телефонограммы. Газетные листки с манифестом о «восстании из гроба Отца Отечества» солдаты заворачивали в холстину и носили возле нательных крестов.

Для темного, измученного, неграмотного русского мужика в сермяжной шинели Николай Александрович был фигурой далекой, зыбкой, окруженной немецкими фамилиями министров и слухами об измене в тылу. Но Петр…

Петр для солдата был своим. Тем самым царем, что сам стоял у пушки под Нотебургом, сам рубил шведа под Полтавой, вешал воров-губернаторов и спал на соломе. По окопам пополз яростный, дремучий, неудержимый слух:

«Сам встал! Почуял, что немчура одолевает, гроб расколол и вышел! Теперь шабаш ворам! Теперь держись, Вильгельм!»

Утром 25 января (по новому стилю) под Лодзью 2-я германская армия генерала фон Макензена попыталась сбить русские части с предмостных укреплений у реки Вольбицы. После четырехчасовой ураганной артподготовки кайзеровские батальоны в серых шинелях и остроконечных пикельхельмах пошли в психическую атаку, уверенные, что в перепаханных траншеях живых не осталось.