Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 20

Поручик Андрей Воронов дневал и ночевал при нем.

В свои двадцать четыре года семеновец успел хлебнуть столько окопной гари и крови, сколько иному ветерану не выпадало за всю жизнь. Перебитая рука благодаря заботам профессора медленно, но верно начала оживать: пальцы уже стали шевелиться. Поручик исполнил государев приказ в точности: пользуясь старыми связями по Пажескому корпусу, он изо дня в день таскал в клинику цифры, схемы, прессу и доклады.

Теперь они уже не говорили о самом факте снарядного голода — о страшной трагедии пустых цейхгаузов Петр знал во всех подробностях еще с их первой откровенной беседы. Теперь царь яростно, до рези в глазах, вгрызался в причины этой катастрофы.

— Гляди, Андрей! — Петр с размаху припечатал ладонь с чертежным карандашом к синьке Путиловского завода. — Вот она, язва ваша! Снарядов на фронте нет, пулеметы твои без лент молчат, а здесь что деется? Три частных завода заказ взяли, авансы в карман сунули, а станки для расточки стаканов из Англии до сей поры морем ждут! Шесть месяцев война гремит! Шесть месяцев! В Туле стволы вручную доводят, на Путиловском литейщики стачку затевают из-за копеечной прибавки к пайку, а господа заводчики винище по австериям хлещут!

Царь сорвал с губ окурок и со свистом выдохнул сизый дым в потолок.

— Война заводов… Ты верно тогда сказал, поручик. Не полки нынче бьются — мануфактуры. Германский станок наш штык перемалывает. И пока мужик в окопе голыми руками вражью гранату ловит, в столице чинуши бумажки со стола на стол перекладывают. За один этот путиловский отчет при мне бы весь совет директоров у адмиралтейской стены в кандалах стоял, а генерал-инспектор артиллерии уже на дыбе висел!

Петр зашагал к окну, тяжело ступая стоптанными башмаками по скрипучему лазаретному паркету. Взгляд его прожег свинцовую муть петроградского неба над Невой.

— Два столетия… — глухо заговорил он, и желваки на его скулах вздулись. — Я флот создал, армию, мужика железной уздой в мастера волок, чтоб Россия ни перед кем шапки не ломала. А потомки что сотворили? Порох — заморский, сталь — легированная чужая, даже моторы у француза покупают! Случись блокада — и держава на карачках поползет! Кто за штурвалом стоял эти годы? Николай?

Воронов вытянулся у края стола. Офицерская честь не позволяла ему хулить Верховного вождя армии, перед чьим портретом он присягал, но врать воскресшему царю было выше его сил.

— Государь мягкосердечен, Ваше Величество, — негромко, но твердо произнес поручик. — В людях добра ищет там, где кулак нужен. Войну эту он всем сердцем переживает, молится ночами… Но вокруг трона стена. Министры друг на друга доносят, великие князья полками командуют, как поместьями, а верховный главнокомандующий Николай Николаевич с правительством в контрах состоит. Единства нет, государь. Всяк в свою дуду дует.

— Мягкосердечен! — Петр резко обернулся, и судорога дернула угол его тонких усов. — Государь — не баба, чтоб слезы лить! Государь — первый слуга и капитан своего царства! Коли видишь, что корабль на риф прет — бери топор, руби снасти, бей морды ленивым матросам, а курс держи! Слюнтяй твой Николай! А ежели царь слаб — вокруг престола бабы да юродивые хоровод водить начинают. Федоров мне вчера газетные вырезки принес. В Думе в открытую вопят: министров меняют по записочкам из Царского Села! Баба его, немка эта… Аликс! Правда ль, что она во все дела встревает?!!

Воронов опустил глаза, но скрывать очевидное было бессмысленно:

— Государыня Александра Федоровна безгранично предана супругу, государь. Но характером тяжела, мнительна, всех в измене подозревает. А главное… при дворе сибирский мужик обосновался, Григорий Распутин. Императрица верит, что через него свыше воля Божья открывается. Дошло до того, что назначение премьера и военного министра без его благословения не обходится. В столице от этого ропот глухой, армию и вовсе злоба берет.

— Мужика в спальню к царице пустили… — Петр медленно, страшно зарычал, и пальцы его сжались в пудовые кулаки так, что побелели костяшки. — Срам… Срам на всю Европу! Да я бы эту немецкую курву за один такой слух в монастырь упек под конвоем — шерсть прясть до конца дней, чтоб державу перед врагом не позорила! Баба без ума, кликуша при троне — верная гибель государству!

Царь тяжело опустился на стул, прижал ладонь к занывшему правому боку и закрыл глаза. Гнев уступил место глубокой, вековой горечи. Человек, положивший жизнь на алтарь возвышения России, видел перед собой плоды векового гниения своего детища.

В палате повисла тяжелая, гулкая тишина. Только ветер швырял колючий снег в оконное стекло.

Вдруг Петр поднял веки. Глаза его, колючие и цепкие, уставились на молодого офицера.

— Слышь, Воронов… А порода-то есть? Дети у Николашки с этой немкой уродились? Кто после него скипетр примет?

— Дети есть, Ваше Величество, — тихо ответил поручик. — Большая семья. Четыре дочери и сын.

— Девки… — царь поморщился. — В шелках небось киснут? К зеркалам присохли, женихов заморских дожидаясь?

— Никак нет, государь, — покачал головой семеновец, и в голосе его прозвучала неподдельная офицерская теплота. — Старшие — великие княжны Ольга и Татьяна — с первого месяца войны форму сестер милосердия надели. Без всякой спеси, наравне с простыми сестрами в Царскосельском лазарете раненым гнойные повязки меняют, инструменты хирургу при ампутациях подают, кровь смывают. Младшие — Мария с Анастасией — еще подростки, но по госпиталям раненых утешают, под диктовку покалеченным солдатам письма в деревни пишут. Народ их искренне любит, государь. Чистые души.

Петр замер. Его темные глаза чуть сощурились, вглядываясь в Воронова.

— Сами бинты крутят?.. — негромко переспросил он, и в голосе проскользнула скупая, теплая нота. — Солдатский гной нюхают, значит… Не побрезговали. Это добро. Это по-нашему, не по-немецки. Стало быть, романовская кровь не вовсе заплесневела. А парень? Наследник? Кому державу передавать?

Лицо Воронова мгновенно помрачнело. Вся военная выправка поручика словно надломилась под тяжестью ответа.

— Наследник цесаревич Алексей Николаевич… — глухо произнес офицер. — Одиннадцатый год пошел. Мальчик душой светлый, храбрый, солдатскую службу страстно любит, форму пехотную носит… Только проклятие над ним висит, Ваше Величество. Черная немочь.

— Какое еще проклятие? Говори прямо, не крути!

— Хворь английская. Гемофилия зовется. От прабабки-королевы через мать передалась. Кровь в жилах жизни не держит — не сворачивается вовсе. Чуть ушибется, споткнется или неловко повернется — внутреннее кровоизлияние начинается. Суставы раздувает, боли такие, что мальчик криком исходит сутками напролет, зубы крошит, сознание теряет… Любой порез, любая царапина смертью грозит. Потому мать и вцепилась в сибирского мужика: Распутин один молитвой да заговором кровь у отрока останавливать умеет. Вся семья в постоянном страхе живет: дотянет ли Наследник до утра или изойдет кровью во сне…

Слова поручика повисли в морозном воздухе палаты, точно могильный холод.

Петр окаменел.

Огромное тело монарха словно превратилось в гранитный монолит. Лицо побледнело, черные глаза расширились, уходя в какую-то ледяную, недосягаемую бездну памяти.

Алексей.

Имя обожгло разум, как раскаленный свинец. Страшное, роковое романовское имя. Тень его собственного первенца, загубленного в глухих застенках Трубецкого бастиона ради того, чтобы спасти пробитый топором путь государства, восстала из двухвековой тьмы. Он принес сына в жертву империи, потому что тот был слаб, недальновиден и грозил похоронить петровскую Россию. А теперь — спустя два столетия — эта огромная империя висела над пропастью в пожаре мировой бойни, и вся ее судьба держалась на тончайшей жилке больного, истекающего кровью мальчика.

Петр медленно поднялся. Спина его распрямилась во всю исполинскую стать. Плечи развернулись, заполнив собой пространство между столом и картами. Лицо императора стало серым и грозным, как балтийская волна перед жестоким штормом.