Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 21

— Значит, кровью исходит… — глухо произнес Петр в пустоту комнаты.

Он резко повернулся к Воронову:

— Увидеть их хочу.

Поручик вскинул голову, опешив:

— Кого, Ваше Величество?..

— Всех! — отрезал царь, и голос его хлестнул, как офицерский палаш. — Всех пятерых. И девок этих, что солдат обмывают, и отрока… Алексея. Готовься, Андрей. Рука твоя вжиль пошла. Мне завтра же Федоров снимет последние швы. Вели коменданту готовить крытый экипаж. В Царское Село поедем. Николай сюда явиться трусит — значит, сам к нему приду.

Петр вновь шагнул к окну, уставившись тяжелым, немигающим взглядом в темноту, где над Невой кружила февральская метель.

Мысль, которую он не высказал вслух и не доверил даже верному поручику, жгла его нутро сильнее лихорадки:

«Империю проспали — слепцы, трусы и бабы. Заводы стоят, армия без патронов кровью умывается, трон под кликуш положили… Но коли в этих детях осталась хоть искра жизни… Коли девки не пустоголовые куклы, а мальчишка — пусть увечен телом, да духом крепок и смерти не боится… Коли они небесталанны — Россию еще можно вырвать из петли. Семя есть — будет и плод. Я их сам выучу. Через колено переломлю, сквозь строй протащу, в кузницу загоню, но выкую из них государей. А если и они гнилы…»

Петр не додумал. Желваки на его скулах вздулись так, что на висках забились синие жилы. Бичом хлестнула, обожгла душу мысль: одного сына он уже через колено ломал, и сломал.

Он резко обернулся к застывшему семеновцу:

— Чего замер, поручик? Передай Федорову — чтоб завтра нитки свои из меня вынул. Более ждать нельзя.

Глава 5

Глава 5

Часть I. Гость из преисподней

Метель над Царским Селом выла с полудня, а к ночи превратилась в сплошной ледяной саван.

Спецпоезд из Тюмени загнали в глухой технический тупик близ Александровской заставы, где не горело ни единого фонаря. У обледенелых ступеней пульмановского вагона второго класса уже переминались кони личного конвоя государыни и урчал прогретым мотором закрытый придворный «Руссо-Балт».

Человек, сошедший на платформу, не походил на праведника. На нем был тяжелый сибирский нагольный тулуп, пахнущий овчиной, дегтем, потом и кабацким вином. Из-под надвинутой мерлушковой шапки свисали сальные, всклокоченные пряди волос. Но стоило ему вскинуть голову, как встречавший его дворцовый комендант генерал-майор Воейков невольно попятился: из-под нависших кустистых бровей смотрели два круглых фосфорических угля. В них не было покоя — там клубилась тяжелая, мутная, дремучая сила.

— Здорово, слуга царский, — сипло бросил Григорий Распутин, сплевывая на мерзлые доски темную табачную жижу. — Вези к Маме. Живее вези! Чует нутро: гадина в гнездо вползла, дышать нечем!

В опочивальне Александровского дворца его встретили как Спасителя. Александра Федоровна, осунувшаяся, с черными кругами вокруг лихорадочно блестевших глаз, упала перед ним на колени, едва захлопнулись тяжелые дубовые двери.

— Григорий… Отец… — шептала она, ловя его заскорузлые, с черной каймой под ногтями пальцы и прижимая к мокрым губам. — Спаси! Он восстал… Студеная вода отдала его… Он здесь!

Распутин подошел к алькову, где в тяжелом сне забылся маленький цесаревич. Положил широкую, костистую ладонь на горячий лоб мальчика, забормотал что-то глухое, скороговоркой, раскачиваясь всем телом, точно в припадке. Дыхание Алексея выровнялось, метания прекратились.

— Спит отрок, — Распутин резко повернулся к императрице, и в глазах его сверкнула первобытная, звериная тревога. — Но не от хвори он мается, Мама. Дух тлетворный над городом встал. Царь-то где? Ники где?

— В Петрограде… — задыхаясь, проговорила царица. — В Зимнем. С министрами заседает. Горемыкин закон нашел, генералы трепещут… Ники сломлен, Григорий! Он слушает его!

— В Зимний! Сию минуту коней, машины — все подавай! — взревел Распутин, судорожно дернув ворот шелковой рубахи. — К царю! Одному ему нельзя оставаться! Окрутят, бесы, душу вынут!

Дорога до столицы превратилась в бешеную скачку сквозь пургу. Александра Федоровна настояла ехать вместе — в дорожном собольем салопе, сжимая в тонких пальцах крест-мощевик.

В Зимний дворец они поднялись по темной Комендантской лестнице, минуя парадные анфилады.

В Малахитовой гостиной, где Николай II укрылся после очередного изнурительного совещания с военным министром, стоял удушливый полумрак. Царь сидел за небольшим круглым столиком, сжимая виски ладонями. Рядом остывал стакан крепкого чая с лимоном.

Едва порог переступил сибирский старец, воздух в покое словно загустел. Распутин сбросил тулуп прямо на руки оторопевшему адъютанту, оставшись в русском кафтане тонкого сукна и плисовых шароварах, заправленных в бутылочные сапоги. Он не поклонился иконам. Он сразу пошел на Николая — широкими, размашистыми шагами мужика, привыкшего мерить тайгу.

— Папа! — голос Распутина ударил под своды гостиной дребезжащим, хриплым колоколом. — Что ж ты творишь, сердешный? Кому в ноги кланяешься? Аль ослеп, аль черти очи застили?

Николай вздрогнул, поднял на вошедших усталое, бесцветное лицо:

— Григорий… Ты вернулся.

— Вернулся, пока вас в яму не столкнули! — старец метался по шелковому ковру перед царем, размахивая длинными руками, и капли пота градом катились по его впалым, заросшим щекам. — Какой он тебе предок? Какой Петр? Тьма это, Папа! Из бездны поднялся зверь богомерзкий, брадобрей проклятый, что отцов наших в срубах жег, церкви рушил да патриархов с престолов сгонял! Он за кровью пришел! До твоего ангелочка лапы тянет!

Александра Федоровна опустилась в вольтеровское кресло, судорожно кивая каждому слову старца.

Но дежурный генерал-адъютант свиты граф Граббе и старый гофмаршал Бенкендорф, стоявшие у портьер, переглянулись с нескрываемым, ледяным презрением. Опытные царедворцы слишком хорошо читали истинную подкладку этой неистовой тирады.

В исступленном кликушестве Распутина не было ни капли заботы о династии. За его визгом и размахиванием кулаками сквозил животный, удушливый ужас за собственную шкуру. При Николае и экзальтированной Александре он был некоронованным владыкой империи: менял синодальных архиереев, проталкивал бездарных министров, торговал казенными поставками и упивался безграничной властью над слабыми душами.

Но живой Петр…

Петр не стал бы разбираться в заговорах и молитвах. Для первого императора безграмотный сибирский мужик, шляющийся по спальням великих княгинь и сующий нос в решения Ставки, был не «Божьим человеком», а вором и паразитом. При Петре таких не ссылали в монастыри — их вздергивали на дыбу в Преображенском приказе, клеймили каленым железом и колесовали под барабанный бой.

Распутин это чуял спинным мозгом. Чуял, что надвигается колосс, с которым нельзя сторговаться, которого невозможно заморочить. И потому сейчас он отчаянно, зубами и когтями, дрался за свое единственное оружие — безвольного венценосца.

— Картечью по нему! — брызжа слюной, орал Распутин, нависая над столом и сверля царя налитыми кровью белками. — Слышишь ли, Папа?!! Пушками его на Выборгской снести! Али в кандалы оковать, в железо пудовое зашить да на дно Ладоги спустить, покуда вся земля под ним не загорелась! Не убьешь его ныне — завтра он сам с тебя корону вместе с головой снимет!..

Николай втянул голову в плечи, бессмысленно глядя на пляшущие перед глазами черные ногти сибиряка. В нем сейчас снова боролись два человека. Первый — склонялся перед безумной силой воли Распутина. Но второй… Николай вдруг ощутил пустоту перед собой. Темную, засасывающую, как трясина. И гиганта-предка, протянувшего ему руку в спасительном жесте. Оттолкнуть эту руку? Утонуть в болоте. Принять? Погубить и душу, и династию.

Впервые в жизни Николай стоял перед таким страшным выбором. Больше всего на свете он хотел бы сейчас забыть обо всем этом и отправиться в Ливадию. Или в Гатчину. Да куда глаза глядят, лишь бы подальше от эпицентра зарождающейся бури.