Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 7

Верховный главнокомандующий — двухметровый исполин, затянутый в походный чекмень, с лицом худым, нервным, похожим на клинок черкесского кинжала, — яростно мерил кабинет шагами. Каждая половица под его тяжелыми сапогами отзывалась жалобным скрипом.

— В каземат! — гремел великий князь, хлеща себя сыромятной нагайкой по голенищу так, что звенели серебряные шпоры. — Немедля в крепость! Под тройной караул кавалергардов! Запереть на семь замков, пока вся столица на дыбы не встала! Ники, ты соображаешь, что к утру передаст Бьюкенен в Лондон? Что напишут парижские газеты? Что в Петрограде из крещенской проруби вынырнул какой-то мужик сомнительного происхождения, назвался Петром Первым, а правительство посадило его в малиновые покои, поит горячим сбитнем и кланяется в ноги? Это же позор! Крах фронта! Немцы от хохота надорвут животы!

— Николай Николаевич, умоляю… тише, — глухо, едва шевеля белыми губами, отозвался император.

Николай II сидел за массивным столом, уронив голову на ладони. Глаза его, налитые воспаленной краснотой, смотрели в одну точку на полированном зеленом сукне. Пальцы машинально крутили тонкий серебряный карандаш Фаберже — крутили, пока хрупкий грифель не хрустнул и не рассыпался черной пылью.

— Аликс только уснула. Ей трижды кололи морфий… Сердце не держит.

— Шпион, говорите? — раздался из темного угла елейный, дрожащий от мистического экстаза голос.

Обер-прокурор Святейшего Синода Владимир Карлович Саблер сидел на самом краешке ампирного кресла, прижимая к груди пухлые, белые, как просфоры, руки.

— Побойтесь Бога, Ваше Высочество! Какой шпион? Я стоял в пяти шагах. Я видел знамение небесное. Вода в Иордани закипела ключом без огня! Крест серебряный в руках владыки Владимира дрогнул, пар от ледяной воды поднялся яко кадильный фимиам! Это кара нам за малодушие, за отступничество… или милость неизреченная! Воскресение во плоти! Кость от кости, жила от жилы! Как мы посмеем поднять руку на строителя державы, вернувшегося судить живых и мертвых?

— Заткнитесь, Саблер, или я прикажу коменданту вышвырнуть вас на мороз без шубы! — рявкнул великий князь, нависая над обер-прокурором. — Судия нашелся! У меня под Лодзью полки в мерзлой глине гниют, снарядов на три дня боя осталось, винтовки у павших под огнем подбирают, а Синод собирается кликушествовать перед фокусником из бродячего балагана?

Горемыкин неспешно выпустил тонкую струю пахучего турецкого дыма, аккуратно затушил папиросу в хрустальной пепельнице и сухо, скрипуче кашлянул.

В кабинете мгновенно сделалось тихо. Оба спорщика замерли. Николай II поднял на старика глаза, в которых сквозила безнадежная, тоскливая мольба.

— Вы что-то нашли, Иван Логгинович?

— Нашел, Ваше Императорское Величество, — премьер промокнул бесцветные губы надушенным платком и раскрыл лежавшую на коленях тяжелую папку с гербовой тесьмой. — Пока в приемных ломали руки и пили бром, чины Государственной канцелярии и Сената до рассвета сличали Свод законов Российской империи. Том первый, часть первую. Раздел об Основных государственных законах.

— И к чему же пришли? — нахмурился великий князь.

— К тому, господа, что империя угодила в совершенный, кристальный, абсолютно непроходимый юридический тупик, — Горемыкин криво усмехнулся углом сморщенного рта. — Вы, Ваше Высочество, изволите требовать ареста по обвинению в самозванстве. Но самозванцем закон признает лишь того, чья подлинная персона не доказана, либо того, кто злоумышленно носит чужое имя. Лейб-медик Боткин с профессорами Медико-хирургической академии провели освидетельствование. Промеры черепа, размах плеч, гортанные хрящи, следы оспы, ожог на ладони от пушечного запала, давний рубец… Все сходится с архивами Кунсткамеры и анатомическими атласами петровского времени до десятой доли вершка. Это не двойник. Это подлинное тело государя Петра Алексеевича. Живое, дышащее и крайне… раздраженное.

— Масонское наваждение! Немецкая чертовщина! — выплюнул Николай Николаевич, но в его раскатистом голосе уже слышалась предательская хрипота.

— Допустим, наваждение, — бесстрастно продолжал премьер. — Но обратимся к букве имперского права. По Указу от пятого февраля тысяча семьсот двадцать второго года о наследии престола, Петр Первый отменил старый обычай майората и постановил, что самодержец волен назначать преемника исключительно по своему собственному благоусмотрению. Как известно из историографии, государь скончался, не успев вписать имя. Тот пресловутый обрывок: «Отдайте все…» — юридической силы завещания не имеет. Акта об отречении от престола Петр Алексеевич не подписывал. Манифеста о сложении венца не издавал.

Горемыкин развел сухими старческими руками:

— С точки зрения права, физическая смерть монарха прекращает действие его суверенной власти лишь в силу невозможности отправления монарших обязанностей. Но ежели субъект права ожил, предстал во плоти и изъявляет дееспособность… его верховные прерогативы восстанавливаются ipso facto. В полном объеме.

Николай II побелел так, что стал цветом как его крахмальная сорочка.

— Позвольте, Иван Логгинович… А Акт о престолонаследии императора Павла Первого от тысяча семьсот девяносто седьмого года? Моя венчальная присяга? Присяга армии, Государственного совета, народа?..

— Акт государя Павла Петровича был издан правнуком Петра Великого, — почти с наслаждением отчеканил премьер, смакуя тонкость формулировки. — Но ежели первоисточник всей нашей государственной системы, учредитель самой империи жив — любой законодательный акт его потомков становится ничтожным перед лицом воли Основателя. Понимаете ли вы весь трагизм казуса? В Российской империи на данную секунду де-юре присутствуют два абсолютно законных монарха. Один — по праву непрерывного династического преемства. Другой — по праву первородства, учреждения титула и личного суверенитета.

— Двуглавый орел… — Саблер истово осенил себя широким троеперстием. — Двуглавый орел обрел две коронованные головы… Господи, не остави нас во грехе…

— Если армия пронюхает… — Николай Николаевич рухнул в глубокое кресло; нагайка выскользнула из его пальцев и шлепнулась на ковер. — Если окопы узнают… Ники, ты понимаешь, ЧТО начнется в траншеях? Мужик в сермяге и шинели не станет читать тома Горемыкина. Для солдата ты — царь, при котором в тылу воруют сахар, а на позициях не хватает патронов. А Петр — это бог войны, который рубил головы стрельцам, стриг бороды боярам и бил шведа под Полтавой. Армия падет на колени перед ним в тот же миг, как он покажется в расположении войск.

За высокими стрельчатыми окнами выла злая январская вьюга. Заметал колючий балтийский снег следы на Дворцовой набережной, а в Малом кабинете стояла тишина, тяжелая и глухая, словно в склепе.

Часть II. Урок истории

Заседание Совета министров в Большом круглом зале Зимнего дворца тянулось уже четвертый час. Воздух сделался густым, кислым, пропитанным запахом пота, валерианы и дорогого одеколона сановников, доведенных бессонницей до полуобморочного состояния.

Министр путей сообщения Рухлов машинально чертил карандашом на листе казенной бумаги одинаковые траурные кресты. Военный министр Сухомлинов, всегда холеный, вальяжный бонвиван с пухлыми щеками, был вынужден застегнуть на все пуговицы парадный мундир, поминутно вытирая жирную шею мокрым батистовым платком.

Николай II председательствовал во главе стола. Царь пытался сохранять невозмутимую маску, но впалые виски, бледность и затравленный взгляд выдавали его смятение.

И тут за тяжелыми дубовыми дверями раздались шаги.

Это не была поступь придворных лакеев или дежурных флигель-адъютантов, а скорые, пружинящие, разносящиеся по анфиладе гулким, чугунным эхом шаги. Гвардейцы караула у дверей даже не попытались преградить путь. Раздался глухой стук приклада о паркет, чей-то сдавленный всхлип, и створки с оглушительным треском распахнулись от удара трости. В зал пахнуло не придворной пудрой — ворвался острый, морозный сквозняк, пахнущий ядреным дегтем, табаком и простым мылом.